Вернуться к спектаклю: Смерть Тарелкина

Другие ссылки:

4.04.2005, «Вечерняя Москва», Ольга Фукс
Мцырь в полосочку

7.04.2005, «Полит. ру», Валерий Золотухин
Торжество невысшего суда

22.03.2005, «Афиша», Екатерина Рябова
Смерть Тарелкина

7.04.2005, «Культура», Алиса Никольская
Владимир Скворцов: «Я доверяю самому себе»

7.04.2005, «Независимая газета», Ольга Галахова
Сухово без Кобылина

6.04.2005, «Собеседник», Полина Ерофеева
У Калягина уморили Тарелкина

4.04.2005, «Российская газета», Алена Карась
Еt cetera в полосочку

7.04.2005, «Культура», Наталия Каминская
Тени забитых предков

4.04.2005, «Новые Известия», Ольга Егошина
Смерть в полосочку

4.04.2005, «Известия», Марина Давыдова
У него люди в полосочку

У него люди в полосочку

Александр Калягин уже не первый раз призывает в свой театр варяга. Несколько лет назад таким варягом оказался болгарин Александр Морфов. Теперь знаменитый, весь мир уже объехавший литовец Оскарас Коршуновас. Он поставил в Et Cetera один из главных текстов русской драматургии — «Смерть Тарелкина».

В том, что выбор Калягина пал на Коршуноваса, есть своя интрига, ибо председателя СТД сложно назвать приверженцем современной режиссуры — агрессивной, технологичной, бьющей по нервам, равнодушной к «жизни человеческого духа», формалистской и в хорошем, и в плохом смысле. Коршуновас конечно же представитель этой режиссуры. Его имя стоит в одном ряду с именами Кшиштофа Варлиховского, Андрея Жолдака, Кирилла Серебренникова. И то, что Калягин отважился позвать такого режиссера к себе, — это сильный репертуарный ход и отважный шаг. Дальше возник вопрос, насколько сопрягается энергичный стиль молодого литовца с несколько анемичной труппой театра и с выбранной театром пьесой. Судя по результату, сопрягается с трудом.

Все стилевые признаки режиссуры Коршуноваса — экспрессивная массовка, заостренная сценическая форма, внятное визуальное решение- в «Смерти Тарелкина» вроде бы на месте, и все работает с какой-то пробуксовкой. Словно классная иномарка, увязшая на нечищеной российской дороге. Массовке никак не удается вписаться в резкий, графичный стиль режиссера. У персонажей второго плана, в том числе у Расплюева (Петр Смидович), экспрессия превращается в банальный сценический крик: чем больше децибелов, тем экспрессивнее. Выбранный на роль Тарелкина очень хороший артист Владимир Скворцов пытается вести свою тему-тему современного приспособленца-неврастеника, жалкого (не маленького, а именно жалкого) человека, но ведет он ее неровно, сбивчиво, то выпадая из напрочь лишенной жалости эстетики Коршуноваса, то вновь впадая в нее. Сам же Калягин, представший перед нами в роли Варравина, играет, на мой взгляд, совершенно потрясающе, возвышаясь над артистами своей труппы, как возвышался бы Монблан над воронежскими холмами, но при этом вписываться вообще никуда не собирается. Просто демонстрирует весь обширный арсенал своих актерских возможностей. Он в равной степени инфернален и узнаваем в этой дьявольской прохиндиаде: пахан, прикидывающийся отцом родным. В финальной, прекрасно придуманной сцене он и впрямь отечески гладит Тарелкина по голове, окропляя его водой: что же ты, мил человек, так обмишурился, ну ничего, мы с тобой одной крови, никуда друг от друга не денемся.

Другой, куда более важный, вопрос — сопряжение стиля Коршуноваса с пьесой. Уже при первом взгляде на сцену ясно видишь, что ее оформление отсылает к ранним опусам режиссера, сделанным на основе текстов Хармса. С этих спектаклей, в которых талантливо был воплощен деиндивидуализированный, не согретый никакими чувствами мир обэриутской прозы, собственно, началось восхождение Коршуноваса к вершинам театрального Олимпа. Вот и в новом его опусе нет никаких признаков конкретного времени, есть лишь образ тюрьмы, в которой все раскрашено на манер арестантской робы; нет людей, есть одни лишь знаки людей, их гротескные оболочки, на которые наложен немалый грим — большие уши, мертвенно-бледные лица, длинные извивающиеся пальцы. Всех персонажей пьесы за исключением Тарелкина и Варравина Коршуновас обездушил, превратил в хармсовских пакиных и ракукиных. И этот ход, хоть и кажется совершенно логичным- ведь пророческая «Смерть Тарелкина» во многом предвосхищает не только события русской истории, но и абсурдистскую литературу XX века, — в действительности разрушает) самую суть пьесы. Ведь персонажи обэриутов и впрямь никакие не люди. Так-представители людского муравейника. Жил на свете таракан. А еще клоп. А еще муха. А еще король с королевой друг друга зверски избили. Ну и черт с ними. Падают пачками старушки из окна — туда им и дорога. Эта деиндивидуализация людей и намеренная инфантилизация человеческих отношений — характерная черта авангардного искусства вообще и обэриутов в частности, но в том-то и дело, что у Сухово-Кобылина мерзкие герои пьесы — это все же не насекомые, а самые что ни на есть обычные люди. Фантасмагория вырастает в «Смерти Тарелкина» из совершенно бытовых вещей, в спектакле Et Cetera она существует как данность, и это делает страшный русский фарс совсем не страшным аттракционом про упырей, в котором хваленая метафоричность Коршуноваса превращается в банальную иллюстративность. Видимо, человеку со стороны (а Литва, конечно, уже сторона) и впрямь трудно поверить, что персонажи Сухово-Кобылина — не раскрашенные в полоску персонажи детской страшилки, а люди, среди которых мы все до сих пор живем.

Марина Давыдова

Известия, 4.04.2005


     

Copyright © 2002 Александр Калягин
kalyagin@theatre.ru