Другие страницы:
<< | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | >>

21.11.2002, «Алфавит», Глеб Ситковский
Пропала жизнь

15.11.2002, «Консерватор», Марина Давыдова
Парадокс об актере

14.11.2002, «Вечерняя Москва», Ольга Фукс
Я мог быть счастлив!

14.11.2002, «Независимая газета», Александр Строганов
«Ночь уже близка…»

14.11.2002, «Культура», Наталия Каминская
Магнитофон и песня без слов

14.11.2002, «Еженедельный журнал», Майа Одина
Одинокий голос человека

12.11.2002, «Российская газета», Алена Карась
Метаморфозы «вкрадчивого»

11.11.2002, «Коммерсант», Роман Должанский
Юбилейный абсурд

5.11.2002, «Известия», Елена Губайдуллина
Десять лет с Калягиным, и так далее

25.05.2002, «Труд», Любовь Лебедина
Секрет молодости Калягина

25.05.2002, «Время МН»
Актер, которого любят

25.05.2002, «Время МН»
Неоконченная пьеса для Александра Калягина

25.05.2002, «Московские новости», Анатолий Смелянский
Пятьдесят, шестьдесят etc.

24.05.2002, «Независимая газета»
БЛАГОПОЛУЧНЫЙ ХУЛИГАН

24.05.2002, «ВЕК»
Et cetera!..

23.05.2002, «Культура», Наталия Каминская
Здравствуйте, я ваш… Et cetera

24.04.2002, «Общая газета»
Россия в ремейке, или Театр прохиндеев

17.04.2002, «ТРУД», Наталья Старосельская
Меня выручает самоирония

16.04.2002, «Русский журнал», Роман Ганжа
Круг чтения

23.02.2002, «Версты», Ольга Егошина
Не форсируйте фарс!

Другие страницы:
<< | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | >>
Россия в ремейке, или Театр прохиндеев

Александр Галин любит писать письма Александру Калягину. И, чтобы не ждать, когда их опубликуют в последнем томе собрания сочинений, сразу посылает их в "Общую газету" (см. "ОГ", № 4 и 41, 2000 г.). Надо заметить, Калягин на них никогда не отвечает... письменно. А только новыми ролями. И тогда Александр вновь пишет Александру. Друг пишет другу. Похоже, на наших глазах и на наших страницах в эпистолярном жанре складывается интересная книжка о времени, которое мы проживем вместе с замечательным драматургом и неподражаемым артистом...

Дорогой Саша! Прошло довольно много времени, с тех пор как я послал тебе последнее письмо, — целый театральный сезон.
Люди театра измеряют время сезонами: от пьесы к пьесе, от спектакля к спектаклю. Жизнь артиста измеряется ролями. С исторической точки зрения, по отсчету Мандельштама, она — «короче, чем взмах ресниц». Но бывает иногда, что в роли вдруг отразится целая эпоха, ее кровавые и фарсовые коллизии, ее персонажи. Тебе всегда удавались на сцене, и особенно в кино, всякого рода ловкачи, мошенники и плуты. Некоторые твои небольшие кинороли прохиндеев остались в памяти на десятилетия. Несомненно, ты был рожден для Павла Александровича Чичикова. Этот великий характер Гоголь сочинил для тебя.
На этот раз я пишу тебе письмо после того, как ты сыграл очередного своего обаятельного негодяя — наивного идиота и веселого мошенника Убю, которого судьба вознесла на самую вершину власти и славы. Театр, поставив очень старую пьесу, ранний европейский авангард юного футуриста Альфреда Жарри, повторил уже давно пройденное западным искусством. Это «повторение пройденного» вполне естественно, и даже важно, для твоего молодого коллектива: артистам надо почувствовать европейскую школу игры, понять и ощутить себя в ее истории. 
Повторение в искусстве часто бывает слепым подражанием, бездушной копией, но может стать и трагедиями Шекспира.
На Западе, особенно в Америке, давно существует такое явление, как ремейк. К нам оно только приходит. В англо-русском словаре дан перевод: «remake — переделывать, делать заново».

Как-то ехал я по родной Покровке и вдруг увидел огромный рекламный щит. Молодая узкоглазая красавица сидела в ванной, покрытая нежной мыльной пеной. «Я люблю тебя, Калмык!» — было написано на плакате. Я притормозил. Шел снег, ветер бил в обнаженные плечи красавицы, а она улыбалась Калмыку сквозь метель и вьюгу. Где был ее счастливый избранник? В тюрьме ли? На заседании парламента? На совете директоров банка? А может быть, несся по далекой калмыцкой степи на белом лимузине или на горячем коне? Какая-то порочная, победная тайна скрывалась в улыбке юной степной ведьмы, будто летела она в своем кипящем корыте по одной ей ведомому маршруту. Она была свободной россиянкой и признавалась в чувстве к своему избраннику, как могла и как понимала свое время и его этикет. Вполне возможно, что оказался Калмык слишком гордым и требовал от избранниц таких немыслимых затрат на их рекламную кампанию; или был он намертво оккупирован другой, и девушка с плаката метила в свою соперницу… А впрочем, какое нам дело до этого? Почему не только Калмыку, но и нам, его соотечественникам, предложено было узнать о смутных девичьих чувствах, предъявленных в такой экзотической форме? Почему нас всех призвали в свидетели?
Не знаю, было ли это признание финалом или началом любви безвестной девушки и Калмыка, но рискованное приглашение миллионов горожан в тайный девичий мир вызвало какое-то острое чувство жалости и к ней, и к ее избраннику, а также к великой Москве, ко всей нашей растерявшейся стране. Вряд ли рекламный плакат чьей-то частной жизни мог быть помещен где-нибудь на Бродвее, на Елисейских полях или у Бранденбургских ворот: непременно нашлись бы протестующие американцы, французы или немцы, которые не захотели бы принудительно смотреть на избранницу Калмыка и быть невольными свидетелями ее интимного признания. Но под рекламным щитом не собирались возмущенные москвичи. Привычные ко всему, они шли сквозь метель, ехали в машинах и троллейбусах. А мне все чудилось, что где-то я уже это встречал или слышал об этом…

Конечно! Это был микроскопический российский ремейк других, почти планетарных событий! Я наконец вспомнил ту, кто научил нашу красавицу, кто ей проложил дорогу! Да разве милая наша, наивная девушка из ванной, всего лишь признавшаяся к любви к Калмыку, сравнима со знаменитой, вошедшей в мировую историю, американской дивой, не скрывавшей от всего человечества куда более тайные подробности своей любви?! Великая телевизионная империя транслировала на весь мир шоу под условным названием «Семя президента», и это стало торжеством и символом свободы под конец двадцатого века! Шоу потешило человечество, но человечество не отказалось от этого упоительного зрелища. Наоборот! Несколько пятен засохшей спермы на платье американки какое-то время занимали умы людей больше, чем все остальные земные события вместе взятые. Все ждали развития и развязки. Устоять было невозможно! Выключить телевизор было непереносимым моральным подвигом! Эта «эпическая» мыльная опера, сопровождавшаяся то точечными бомбардировками, то мирными инициативами, то историческими встречами, отразилась и в мировой политике, и в мировом сознании, и в мировом порядке.

Многие государства должны были бы поблагодарить и отметить как-то и «героя», и «героиню»! Народы, которым не удалось победить на финансовом рынке, на рынках вооружений или высоких технологий, торжествовали и упивались реваншем: они побеждали на рынке моральном! Их президенты, их члены правительств, может быть, тоже совершали большие и малые преступления, но как мужики не были так позорно «засвечены». Это поднимало страны, страдавшие комплексом неполноценности, в их собственных глазах над единственной сверхдержавой! Пьяный сумеречный бред местного царька стал не так болезненно восприниматься надорванным российским гражданским ухом: наконец-то и учителя прокололись! А то с высоколобой гарвардской иронией все учили и учили доверчивых россиян демократии!

Прошло время, и вдруг вижу, как, уже чуть похожий на Кощея, старый добрый Ларри в своих неизменных подтяжках, которые так нас умиляли, интервьюирует «героиню». О чем они говорят? Да все о том же. О правах, о нравственности… А важно ли было для них, о чем они тогда говорили? Главное, чтобы тебя не переключили, чтобы ты занимал пространство, расширялся, рос, вытесняя ближнего. Ближний, он ведь тоже не лох — конкурент! Конкуренция и борьба — основа жизни.
Кто-то про это сказал — и все поверили! А Нагорной проповеди почему-то поверили не все. Почему?

Может быть, вообще притупилось у людей чувство стыда? Это, кстати, что такое в эпоху Интернета и мобильной связи? Передается ли стыд от человека к человеку на виртуальных носителях? Конечно, все мы свободные люди, а свободные люди имеют право выражать себя. В том числе и прохиндеи.

Россия оказалась в ремейке, но этого еще не осознала. Переделка — занятие неплохое и в жизни совершенно необходимое! Почти все в мире — ремейк. Америка — грандиозный ремейк Старого Света, но в нем заключено что-то совершенно новое! Америку подняли изгои. Бежавшие из своих стран люди не прокляли Европу и Азию. Они сказали себе и миру: у нас будет и то, и другое. Есть в Америке Венеция, Париж, Москва, Кембридж, Варшава… Есть целые территории, подобно Новой Англии. Надо ли мне рассказывать о том, какие национальные черты преобладают в ремейке Неаполя на берегу Мексиканского залива?! Конечно, никто душераздирающе не кричит по ночам: О, sole mia; но в самом воздухе, напоенном шальным ароматом цветов и моря, среди рекламы кетчупов и гамбургеров, витает признание в любви к тому неповторимому Неаполю.
Ехал я в первый раз по флоридскому Петербургу и все искал что-то похожее на гениальные творения Росси и Растрелли. И хотя этот американский Петербург напоминает своими бухточками с дремотно качающимися мачтами яхт скорее Ниццу или Сант-Тропе, на душе моей было тепло. Я был в Петербурге — и этого было достаточно!

В ремейке американцам нет равных. Я встречал среди них фанатов ремейка. Однажды я был в гостях у одного американского строительного магната. Он был коренной техасец и республиканец, поднялся на использовании недорогой рабочей силы, в основном мексиканской. Его поместье повторяло различные архитектурные эпохи и стили: от барокко и классицизма до черных стеклянных объемов, означавших современный дизайн. Внутри дома находились бесчисленные копии статуй великих мастеров, а за балконной балюстрадой, на английской лужайке, я увидел клонированную флорентийскую галерею с поддельной статуей Давида перед ней.
Далекие предки магната приехали в Америку из Одессы, но сам он не говорил на русском и никогда не выезжал из Техаса. Я спросил миллионера: а видел ли он подлинник Микеланджело? Жена-красавица, моложе строителя на порядок, наверно, любившая путешествовать, раздраженно пожала плечами. Строитель же указал рукой на своего Давида и ответил мне:
 — Зачем? У меня есть свой.
Говорят, где-то на просторах нашей страны стоит деревня Вашингтон…
Пьесу Жарри поставил режиссер Морфов, болгарин, без пяти минут европеец, но со славянскими корнями. Публике был предъявлен ремейк западноевропейской театральной эстетики, усиленный стараниями артистов, привыкших добирать эмоциями. Если бы эту пьесу ставил «чистый» европеец, полноправный, так сказать, абсурдист, то результат мог бы напугать нашу публику. И так она, скажем мягко, слегка «напряглась».

Во-первых, со сцены иногда звучала не совсем привычная в нашем театре ненормативная лексика. Народ наш любит свой язык и не скрывает друг от друга его богатства и широты. Матерок звучит на российских просторах. Все мы слышим разговоры мальчиков и девочек, идущих из школы. Возбужденными воинственными стайками они останавливаются перекурить и выпить пива. Иногда кажется, что эти последователи Альфреда Жарри выкрикивают матерные слова для того, чтобы их слышали взрослые. Как только в жизни станет меньше озлобленных и голодных, а больше сытых и довольных, то мата заметно поубавится. Вот тогда и станет наш зритель с удовольствием воспринимать и изучать народный фольклор, как делают это американские зрители, для которых их fuck давно стал общим местом кинолексикона, и на него никто не обращает внимания. Но пока наша публика еще не привыкла коллективно воспринимать эти слова как искусство в театре.
В нашем театре принято просить зрителя отключить на время спектакля пейджеры и мобильные телефоны. Можно, конечно, сделать перед спектаклем предуведомление, что будут в нем звучать «крепкие» выражения. Но кто станет в положенных местах затыкать уши?

Я не обратил внимания на несколько скороговоркой брошенных тобой слов, обозначающих «образы материально-телесного низа», а сосредоточился на загадке твоего Убю. Да, Альфреду Жарри, написавшему свою первую пьесу, было всего четырнадцать лет, но за твоими плечами многолетний опыт сценических прочтений, работа с лучшими режиссерами, роли в классическом репертуаре. В зените актерского опыта и возможностей — и вдруг какая-то клоунада в дурацких цирковых башмаках с размазанным лицом и дыбом вставшими рыжими волосами. Зачем? Почему? Но за твоей детскостью постепенно угадывался актерский замысел: игралась сказка для взрослых и о взрослых. О чем же ты играл?

В начале 90-х на пересечении Покровки с улицей Чаплыгина стоял газетный ларек. Стоял и, казалось, был вечен. К 1 мая и 7 ноября его подкрашивали, за ним следили и берегли. Торговали из него ложью, набранной на дешевой бумаге, но что-то важное и неколебимое было в его названии — Союзпечать! И вот перестал ларек так именоваться, исчезли из него газеты и журналы, начал он быстро ржаветь и наполняться разным иноземным товаром: «живым», наскоро изготовленным, быстро находившим спрос. Превратился ларек в чью-то собственность, но не сделалась она священной. Зато шла священная война за собственность! Время от времени у ларька раздавались выстрелы. То приезжали какие-то джигиты, то милиционеры, то крикливой толпой ларек захватывали молдаване. И, наконец, произошло событие, которому никто не придал значения. Случилось оно, когда в ларьке встал красивый украинский парубок с молодой женой-помощницей. На самом видном месте выставлен был ими громадный гуттаперчевый фаллос, купленный, скорее всего, в одном из немецких или голландских секс-шопов. Надо сказать, сделан был фаллос на славу! Стоять бы ему и радовать свою публику там, в Неметчине, а не в одичавшей Москве, в ржавом ларьке, среди детских игрушек, воздушных шаров и дешевой косметики! Однако возник он, напряженный и гордый, на Покровке. Но здесь он явно вызывал не те эмоции, на которые рассчитывали его изготовители. Они предполагали восторг, упоение, желание, удовлетворение, но вряд ли думали, что фаллос вызовет какие-то гражданские чувства, похожие на уважение. У нас фаллос стал посланцем из другого мира, куда мы так стремились! Он превратился в символ свободы, и нельзя было роптать и возражать против него! Освобожденный из многолетнего советского «заточения», он сделался героем, этот фаллос! Испуганно засуетились женщины, пряча изделие от глаз дочерей, загоготала какая-то шпана. Шел мимо ветеран всех войн и всех революций, остановился, привлеченный шумом и свистом, и замер. Долго-долго коченел он на ветру, как будто Медуза Горгона смотрела на него из схваченного решеткой ларечного окошка! О чем он думал? Испарина покрыла бледный лоб ветерана, покосился он по сторонам, сжал зубы. Постепенно собралась большая толпа. Перед фаллосом замер в оцепенении народ. Вынесший на своих плечах многие исторические катаклизмы, он привык видеть в руках мужчин на площадях оружие, знамена, камни и кепки. Изображения детородного органа, которым он умел пользоваться не хуже других народов, прежде ему встречались только в музеях. Эти немые сцены, этот театр восковых фигур я наблюдал и на следующий день — и не было сил оторваться от растерянных лиц россиян и россиянок. Но никто фаллос не покупал. Смущала не цена, хоть и была она велика, угнетало возможных покупателей другое: надо было решиться купить такой предмет прилюдно! Прошло еще несколько дней, и стал фаллос вроде бы уменьшаться в размерах — начали к нему привыкать.

Но знал продавец своего покупателя: на излете первой весенней недели упаковал он все-таки изделие и передал его веселой толпе служивых теток, воинственно шумных, только что отметивших свой праздник с наскоро собранным застольем в безвестном учреждении!

И, став по привычке коллективным, этот публичный грех был женщинами поделен поровну… и не жалил, и не давил на совесть.
Дальнейшую историю и судьбу фаллоса я готов описать в драматической форме, если ты, Саша, согласишься сыграть этого героя. Мне кажется, что он, закодированный и зашифрованный во многих творениях мирового искусства, дождался своего часа и заглавной роли. А кому, как не тебе, играть его! Он ведь тоже, в какой-то степени, «главный» и обаятельный мошенник! Он нарушает табу и запреты, живет так, как ему вздумается. Он, тысячелетиями служивший едва ли не основным орудием в конкурентной борьбе мужчин за жизненное пространство, сейчас поник, растерялся, как будто и его достал исторический комплекс неполноценности. Кто, если не мы, поможет ему?
Ну а с ларьком после продажи фаллоса ничего необычного не случилось. Постепенно алкоголь стал вытеснять остальную продукцию — на него всегда был и есть спрос у россиян.

А гуттаперчевые фаллосы все-таки не нашли широкого спроса. Хорошо, что пока еще наши варварки предпочитают живые. Казалось, в развитых и состоятельных демократиях проблема греха была упорядочена. Кто из советских туристов и командированных не проходил робкой, неслышной поступью, как говорят, «на цырлах», мимо легендарных красных фонарей и окон, в которых, как манекены в витринах, были выставлены на продажу молодые и не очень женщины.
Но никого из «местных» эти женщины не удивляли. Утоление избытков общественного темперамента было легальным ремеслом, объектом гражданского права и налогообложения. 

Не знаю, почему-то после Кабирии, после великого итальянского неореализма, навсегда надорвавшего мне сердце, женщина, посланная на панель нищетой, бесправием и ужасом окружающей ее жизни, вызывала у меня чувство сострадания. Моя пьеса «Звезды на утреннем небе» о таких женщинах. В советские, цвета серого бетона времена эти яркие, смелые девочки, рвущиеся на Запад, казались мне настоящими героинями, искавшими свободы, другой жизни. Сколько я их встречал потом по миру, наших бедных советских Кабирий! Ушла под воду советская Атлантида, а они все бегут и бегут! Девушки первого призыва уже давно стали добропорядочными матерями и даже бабушками прелестных французов и итальянцев, турок и американцев, говорящих на русском с милым акцентом. Но в чем-то эти женщины сохранили следы того страшного времени и зачумленного суетливого бегства. Тень общего греха, поделенного на всех, так и осталась в их глазах. Обидно, конечно, что и сейчас мигрируют женские особи в основном с Востока на Запад и очень редко в обратном направлении. 

Но было когда-то другое время, и направление было другое. Я живу в бывшей Немецкой слободе, где над Яузой поднимается Лефортовский холм, где вдруг среди ужасных брежневских построек раскинется вширь дворец российского вельможи, которого прихоть русского царя сделала таковым из безвестного немца. Сколько было на Руси иноземных мастеровых, архитекторов, гувернеров, поваров?! Что, интересно, делал француз Куку на балу в городе N? Чичиков-то приехал за мертвыми душами, а господин Куку явно искал живую, глуповатую и доверчивую девичью душу. Тем же, скорее всего, был занят и грузинский князь Чипхайхелидзев. Конечно, когда руки россиян, пока растущие из одного всем известного места, начнут расти из положенного и научатся изготовлять хоть что-нибудь пригодное для жизни, а не для смерти, потянутся к нам не только нежные особи окраин бывшей советской империи, но и те, кто гордо и недоступно обитает пока за Шенгенскими воротами. Всему свое время. Правда, как тут, Саша, не вспомнить Некрасова, что «жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе».

Твой наивный и обаятельный мошенник Убю не совершил никакого открытия, когда все свои порочные качества, все свои грехи, собственную жестокость и властолюбие, корысть и трусость, зависть и ничтожество разделил на всех. Он был главным вором, но дал понемногу поворовать и другим. Был главным сластолюбцем, но позволил чуть-чуть потешится и остальным. Он был негодяем, но даровал своим подданным свободу — свободу быть негодяями. Он понял могучую силу общего греха. Простота этого механизма выражена тобой в приемах детского театра. Так играют артисты на Новогодних елках. Твой король жил сегодня и сейчас, ни о чем не задумываясь, как живут дети. Дети любят праздники, и мы их полюбили.
У нас их много. У нас мало хороших фильмов и спектаклей, но много всяких премий, торжеств и презентаций. Почему их так много? Не потому ли, что самые богатые и масштабные в мире карнавалы и гулянья прописаны в нищих странах! Мне довелось видеть в Калькутте праздник вполне скромного локального уровня — карнавал, посвященный женской улыбке. Поверь мне на слово, Саша, что до Калькутты нам еще пока далеко! У нас пока еще не спят на улицах тысячи людей, не бродят толпы нищих и голодных! Но как преобразилась Калькутта в день этого непонятного торжества. В цветах и огнях шли и шли бесконечной вереницей тяжелые грузовики, построенные с полвека назад. Перед машинами маршировали оркестры, а в кузовах везли громадные, сложенные из цветов, головы женщин с недовольными лицами. Их сжигали и сбрасывали в реку! Когда женщина довольна — на земле царят покой и мир. Миллионы нищих смотрели на это поучительное зрелище и были счастливы. Но фейерверки — временная вещь, и наши церемонии тоже. Обидно, что и они, у кого-то занятые, часто выглядят пародиями.

В последние годы вручения и торжества, усиленные телевизионной поддержкой, стали самыми яркими событиями нашего искусства, как будто мы решили своим вкладом в мировую культуру сделать не спектакли и фильмы, а новые премии. О наших классиках чаще всего вспоминают и говорят в контексте их иллюминированного награждения по номинации «За честь и достоинство».
В своих прежних письмах я писал тебе, что артисты и роли не случайно находят друг друга. Скрыт в этом «тайный узор жизни», как говорил Набоков. Я мог бы исследовать это явление на примерах многих актерских биографий, но я давно выбрал тебя для своих доказательств и тебе не изменю: все-таки ты у нас главный артист страны. Конечно, для меня ты был и остаешься не главным, а лучшим артистом, но для некоторых ты сейчас именно «главный» — председатель театрального Союза. То, что играешь ты, как бы укрупняется, «набирается курсивом», привлекает особое внимание критиков и публики. Не потому ли один высокий чиновник, отвечающий у нас за права человека, недавно в телевизионной передаче, название которой «Свобода слова» в данном случае звучало парадоксально, похвастался, что ушел со спектакля демонстративно и никогда больше в твой театр не придет.
Обрати внимание, Саша, на слова: права человека! Свобода слова! Это уже не только из репертуара Запада! Это уже наши отечественные будни.
В цепи сыгранных тобой прохиндеев придурок Убю самый, как сейчас говорят, продвинутый. Он, ничтожество и плут, понял, что такое имидж, а точнее, харизма, и благодаря этому добился чудес.

Для многих оставалось загадкой: почему театр взял эту пьесу Альфреда Жарри, давно ставшую музейной реликвией европейского театра, почему ты это играл? Да, «король Убю» это всего лишь повторение пройденного. Благодаря твоей живой актерской природе повторение стало первично. Мало кто понял, что ты решил, оглянувшись на западное прошлое, заглянуть в наше восточное будущее, туда, где будет безраздельно править российский демос, где будет царствовать свобода и где она выразит себя, и где свободными, увы, станут не только порядочные люди, но и негодяи.

Вопрос только в том, кто окажется в большинстве.
Как все похоже в театре и в жизни!

Неужели надо повторить, сыграть гигантский, длиной не в один век, наш исторический ремейк?! Неужели все надо попробовать на ощупь, на зуб?!
Нам-то, конечно, все-таки легче: мы в это играем! А люди пройдут по живому. Но, может быть, играем для того, чтобы им легче было идти?



Александр Галин

Общая газета, 24.04.2002


     

Copyright © 2002 Александр Калягин
kalyagin@theatre.ru