Другие страницы:
<< | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | >>

23.02.2002, «Версты», Ольга Егошина
Не форсируйте фарс!

6.02.2002, Глеб Ситковский
Как важно быть несерьезным

6.02.2002, Глеб Ситковский
Как важно быть несерьезным

2.02.2002, «Московская Правда», Наталия Балашова
Зловещий шут, резвящийся тиран.

2.02.2002, «Московская Правда», Наталия Балашова
Зловещий шут, резвящийся тиран.

31.01.2002, «Вечерняя Москва», Ольга Фукс
Тетка Чарлея опять сыграла вождя

24.01.2002, «Культура», Наталия Каминская
Отвязанно гремит словами бранными широкая арена

24.01.2002, «Культура», Наталия Каминская
Отвязанно гремит словами бранными широкая арена

23.01.2002, «Коммерсант», Роман Должанский
Прекрасные оттенки дерьма

23.01.2002, «Время новостей», Марина Давыдова
Нам не страшен Бармалей

23.01.2002, «Коммерсантъ», Роман Должанский
Прекрасные оттенки дерьма

23.01.2002, «Время новостей», Марина Давыдова
Нам не страшен Бармалей

14.01.2002, «Вечерние вести», Марина Тульская
Александр Калягин: «Кривляние и ничегонеделанье — моя стихия»

14.01.2002, «Новая газета», Ольга Коршакова
Александр КАЛЯГИН: ПУБЛИКА ОЧЕНЬ ОПАСНА…

2002, «Из книги «Александр Калягин»», Александр Калягин
Александр Калягин о Роберте Стуруа, о спектакле «Шейлок»

2002, «Из книги «Александр Калягин»», Александр Калягин
Александр Калягин — о себе и актерской профессии, об Иннокентии Смоктуновском

2002, «Из книги «Александр Калягин»», Александр Калягин
Александр Калягин о «Короле Убю»

2002, «Из книги «Александр Калягин»», Александр Калягин
Александр Калягин о театре “Et cetera” и о том, как создать театр в наше время

2002, «Из книги «Александр Калягин»», Александр Калягин
Александр Калягин рассказывает про Олега Ефремова, раздел МХАТа, рождение театра “Et cetera”

2002, «Из книги "Александр Калягин"», Александр Калягин
Александр Калягин о работе над фильмом "Эзоп"

Другие страницы:
<< | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | >>
Александр Калягин о Роберте Стуруа, о спектакле «Шейлок»

Я обожаю режиссеров-диктаторов, которые сами умеют работать и, главное, любят актеров. Но таких очень мало. Когда возникли переговоры с Робертом Стуруа, я прекрасно представлял, сколько у него предложений и вариантов самых разных работ и как ему трудно решиться сказать «да» незнакомому московскому театру и плохо знакомому актеру. Да, он видел меня в кино и на сцене. Но это было давно. У меня была длинная пауза, творческий простой, который со стороны вполне мог показаться концом актера Калягина. Да мне и самому так иногда казалось. С развалом МХАТа, смертью Эфроса у меня наступило нечто вроде оцепенения. Крутился, что-то делал, развивал бурную деятельность, но вся эта декорация закрывала какой-то творческий тупик, как выбраться из которого я не знал.
И когда появился Стуруа, я понял, что это мой шанс, который нельзя упустить. Рыболовы знают, что, когда рыба неплотно цепляет крючок, нельзя делать резких движений. Я «водил» Стуруа плавно-плавно и все время чувствовал: вот-вот сорвется, вильнет в сторону. В борьбе за Стуруа мне помог Давид Смелянский, мой друг, человек, спасший мне жизнь. Когда у меня случился пять лет назад инфаркт на даче, жена позвонила ему, и с рекордной скоростью появилась «скорая помощь» со всем необходимым оборудованием. И до сих пор, когда нужна помощь, Давид оказывается рядом, и все главные проекты нашего театра связаны именно с ним. 
Стуруа предложил для постановки «Венецианского купца» — я не спорил, хотя пьеса мне не очень нравилась. Да и роль Шейлока, признаться, не главная. Я совершенно не представлял, что я буду делать в этой роли. Стуруа сказал, что называться спектакль будет «Шейлок», — я опять не спорил, потому что верил в него. И понимал, что сейчас не время капризничать. Надо идти за режиссером, и это единственный шанс, что совместная работа состоится. Я согласился быть ведомым, и это был огромный выигрыш.
Я еще играю эту роль, переживаю эту роль каждый раз, когда выхожу на сцену. Поэтому мне трудно ее оценивать; оценку я поставлю позже, может быть, только после того, как перестану играть Шейлока. Если говорить о теме, о больной теме, то это она — самая глубокая и самая животрепещущая в этом мире. Глубинная ненависть человека к человеку, как выясняется, определяется иногда не взглядом на какие-то идеи, не разницей вкусов, а изначальной, нутряной ненавистью к другой крови. Об этом писали многие, об этом написал и Шекспир. Сыграть Шейлока в постановке Роберта Стуруа — это значит говорить не о расовых предрассудках, а о глубинной силе, движущей человечеством: понимании или непонимании, что человек другой крови — тоже человек. Это вопрос философский, политический, гражданский, личностный.
Театр должен обращаться к каким-то базовым, больным вопросам, а иначе он уходит от своего предназначения. Я не за агитки, не за поверхностные «злободневные» отклики. Но я ценю в театре философское осмысление окружающей жизни. И Стуруа умеет это делать. Это режиссер-философ,режиссер-книжник. Помню, каким потрясением для меня были бесконечные ящики книг, которые он накупил в Москве, пока ставил Шейлока. Напротив театра “Et cetera” громадный Дом книги, и он каждый день туда наведывался. Самое удивительное, что он не только покупает книги, но все их прочитывает. Не знаю, как у него хватает на это времени. Он работает с бешеной интенсивностью, создавая сценический текст невероятной плотности.
У него не бывает проходных жестов, ничего не значащих подробностей. Вот Шейлок разворачивает талес и хлопает ладошками, пытаясь поймать взлетевшую моль. Простенький бытовой жест? Но за этим и констатация: сколько же он не прикасался к талесу, что в нем завелась моль… И выстраивается длинная цепочка смыслов. А вот облитый чаем Шейлок вытирает свой костюм кипой: опять соотношение ценностей — дорогой современный костюм. И кипа, используемая как тряпка… Примеры можно длить. Но всякий раз на сцене, открывая все новые и новые смысловые повороты рисунка своей роли, я испытываю счастье.
А сейчас мы начали делать пьесу Беккета «Последняя запись Крэппа». Стуруа пришел на первую репетицию, придрался к какой-то фразе. Попросил английский вариант, убедился, что переведено неточно. Так было и на «Венецианском купце». Весь театр ждал десять дней, пока он сидел, запершись у меня в кабинете, и правил перевод. Я сейчас смеюсь: «Роберт, весь парадокс заключается в том, что для „Венецианского купца“ Шекспира тебе потребовались всего две книжки: русский перевод и английский оригинал. А здесь тебе понадобились тома и тома для пьесы в пять страниц!» Тома — это не преувеличение. Он попросил всевозможные словари: Ушакова, Ожегова, словари антонимов, синонимов, омонимов и еще разных «имов» русского языка. Весь стол завалили словарями. И сейчас мы сидим над этой короткой пятистраничной пьесой и щупаем каждую фразу, придираемся к каждому слову, уточняем каждую линию и заново выстраиваем текст. И все это благодаря Роберту, благодаря его такому въедливому буквоедству…
У Горького Сатин говорит о Луке: «Он подействовал на меня, как кислота на ржавую монету». Вот что-то похожее я мог бы сказать о Стуруа: он встряхнул меня после длинной спячки. И я счастлив, что судьба подарила мне еще и эту встречу.

Александр Калягин

Из книги «Александр Калягин», 2002


     

Copyright © 2002 Александр Калягин
kalyagin@theatre.ru