Другие страницы:
<< | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | >>

12.2003, ««Театральная жизнь», № 9-10», Алексей Бартошевич
Шекспир расставляет ловушки

28.11.2003, «Родная газета», Инна Вишневская
Александр Калягин: «На тусовки не хожу — спать хочется»

26.11.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
Не пинайте свергнутых царей

19.11.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
Королевский пиар

3.11.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
Чтобы помнили

31.10.2003, «Известия», Анна Ковалева
Девичьи слезы и семь миллионов долларов

17.10.2003, «Новые Известия», Полина Богданова
Александр Калягин: «Я боюсь останавливаться»

15.10.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
С Новым годом, артист

1.09.2003, «Караван историй», Татьяна Петрова
Александр Калягин: ОДИНОЧЕСТВО СДЕЛАЛО МЕНЯ СИЛЬНЫМ

12.08.2003, «www.gzt.ru», Антон Долин
Роман не может быть бульварным

17.05.2003, «Зеркало недели (Киев)», Дмитрий Чепурных
Провокации et cetera

3.05.2003, «Эхо Москвы», Ксения Ларина
Александр Калягин в прямом эфире «Эха Москвы»

15.04.2003, ««Итоги»», Алексей Погребенков
Больше «мыла»!

20.03.2003, «Вечерняя Москва», Ольга Фукс
Александр Калягин: Вся прелесть в том, что мы не вечны

11.03.2003, «Дуэль», Владимир Абросимов
За кулисами

3.03.2003, «Театральное дело Григория Заславского (http://www.zaslavsky.ru)», Григорий Заславский
Книга как спектакль

28.01.2003, «Первое сентября, № 4», Ольга Егошина
Оглянуться — и не узнать себя

5.12.2002, «Правда.ру», Елена Киселева
Александр Калягин: «Знак безрассудности»

21.11.2002, «Новые известия», Елена Ямпольская
Гроссмейстер

21.11.2002, «Вечерний клуб», Мария Львова
Метафизическая свалка

Другие страницы:
<< | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | >>
Александр Калягин: ОДИНОЧЕСТВО СДЕЛАЛО МЕНЯ СИЛЬНЫМ


Однажды я поругался с мамой, которая что-то готовила на коммунальной кухне, и убежал в нашу комнату-пенал. Схватив с плиты дымящуюся сковородку, она бросилась за мной. Зима. Крещенские морозы. Я влез на подоконник, открыл форточку и стал вдыхать холодный воздух: «Вот заболею, умру, и пусть тебе будет больно!» Упавшим голосом мама просит: «Аличка! Сыночек! Умоляю, закрой окно…» Прошло больше полувека, а эта картинка из моего детства до сих пор стоит у меня перед глазами.

Я был симпатичным, пухленьким, домашним и… невыносимо тяжелым мальчиком, маленьким эгоистом, который пользуется сумасшедшей любовью матери и умело ею манипулирует. Лентяй, врун и нахал, я прекрасно понимал, что значит сделать назло, сознательно причинить боль. И при этом не боялся возмездия: «А что мне, собственно, будет?» Сверстники дразнили меня маменькиным сынком, родственники считали, что «Юля слишком уж балует Алика» и из меня вряд ли выйдет что-то путное, а потом искренне удивлялись: «что-то» все-таки вышло. Актеров в семье не было, и когда в детстве я валял дурака, мои тетушки лишь умилялись: «Аличка талантливо кривляется». Сейчас модно говорить: «Отведите его к психологу». Существовала бы подобная практика раньше, меня в самом деле следовало бы показать специалисту, чтобы понять, почему при безумной материнской любви и обожании я был ТАКОЙ. 
 — Сейчас вы понимаете, почему?
 — Мама рано познакомила меня с медициной, с Фрейдом… При всей ее любви ко мне я был очень одинок — в этом причина того, что я поступал назло. Мне хотелось бежать от людей, которые мешают моей свободе, от обстоятельств, которые унижают, от ситуаций, заставляющих меня быть их рабом. Первый раз чувство страшного одиночества я испытал в детском саду. Мама привела меня туда и уже собралась уходить. Не оборачиваясь, она быстро спускается по лестнице. Я вижу только ее удаляющуюся спину. Минута, другая — и останусь один. На глаза наворачиваются слезы, больше всего в эту минуту мне хочется броситься за ней… Но нянечка тянет за руку: «Пойдем, Сашенька, пойдем…» Я жил в собственном мире, со своими фантазиями, иногда мне было очень больно от ощущения, что никому не нужен. Теперь убежден — именно одиночество в конце концов и сделало меня независимым и сильным. Когда в школе получал «двойку», казалось, все вокруг жалеют меня, будто я юродивый. А я дергаюсь, если кто-то начинает выражать сочувствие. Плакальщицы меня раздражают. Жалость ненавижу с детства. Я убегал с уроков, весь день бродил по улицам, не зная, куда себя деть… А вечером после работы уставшая мама забирала у технички мой портфель. Мама вкалывала с утра до ночи: преподавала в институте, занималась репетиторством. Я же целыми днями был предоставлен сам себе. С абсолютным слухом меня легко приняли в музыкальную школу, и я три года пиликал на скрипке. Но сидеть со мной было некому. Я все больше и больше ненавидел скрипку. За три года она стала для меня одушевленным и чрезвычайно деспотическим предметом. Каждый вечер, приходя с работы, мама неизменно задавала один и тот же вопрос: «Занимался?» И каждый
вечер я невозмутимым тоном отвечал, что занимался весь день, хотя букашки, ползающие в траве, казались мне куда более интересными, чем разучивание гамм. Я пропадал во дворе, носился по улицам… Чего только не делала мама, чтобы убедиться в моей честности! Специально подкладывала в футляр скрипки листочек бумаги, а потом корила меня: «Алик, ну что же ты? Как я положила бумажку, так она и лежит». Я, как всегда, что-то сочинял на ходу, брызгая слюной. Это было невыносимо. Казалось, все вокруг мучают меня: мама — бешеной любовью, скрипка — одним лишь своим существованием. Временами от такой жизни мне хотелось броситься под поезд… Однажды, когда мамы не было дома, я не выдержал и сел на скрипку. Струны взвизгнули, остро кольнули меня в задницу, но даже после этого я еще раз придавил инструмент всей своей массой и лишь затем зашвырнул под большой старинный шифоньер. На этом мое музыкальное образование закончилось.
 — Мама наказывала вас за подобные проступки?
 — Она могла ударить меня по щеке от бессилия, но это было не так больно, я терпел. Жаловалась родственникам, и они переживали вместе с ней, мучаясь извечным русским вопросом: «Что делать?» У мамы в буквальном смысле опускались руки. Один раз она даже отвела меня к отцу моего друга Юры Ларина и попросила «повоспитывать». «Что ж ты мать-то не слушаешься?.. Ну, давай, снимай штаны!» — начал он свое «воспитание». После чего полоснул меня пару раз ремнем и отпустил домой. Я испугался, думал: неужели это мама приказала? А она сама была в ужасе. Ей просто хотелось, чтобы кто-то поговорил со мной по-мужски. Я ведь рос без отца. Родители мои встретились поздно. Оба работали в Московском областном пединституте им. Крупской: папа — деканом исторического факультета, мама — зав. кафедрой французского языка. Он - русский, она — еврейка. Забеременела мама в 40 лет. У нее был ребенок от другого мужчины (еще до встречи с отцом), но он умер. Страшнее горя для мамы не было… Узнав, что снова в положении, она первым делом сказала об этом мужу — моему отцу, и они вместе отправились к врачу. Шел 1941 год. Осень. Немцы приближались к Москве. Какая беременность? Какой ребенок? Нужно было спасать себя… Словом, было много факторов в пользу того, чтобы мне не рождаться. Меня как будто вытолкнули на этот свет. И в том, что я уже больше 60 лет живу, немалая заслуга того доктора. «В 40 лет рожать тяжело, — сказал он маме. — А дальше будет еще тяжелее. Гарантии, что вы снова сможете забеременеть, нет. И если уж дан вам этот шанс, используйте его». Отец тоже выступал против аборта. Тем не менее маму еще долго мучили сомнения. Предстояло ехать в эвакуацию — кто знает, как там сложится жизнь? Мне кажется, евреи вообще довольно мнительный народ. И я такой же, как мама, — нервный, хлопотливый…
Вскоре пединститут в полном составе выехал в город Малмыж Кировской области. Отца назначили директором. Но проработал он в этой должности недолго. Сказалось большое напряжение, связанное с переменой обстановки, — нужно было устраивать профессуру, студентов, обживаться и начинать обучение на новом месте. Нервное перенапряжение закончилось кровоизлиянием в мозг. Однажды ночью мама неожиданно проснулась, оттого что почувствовала себя нехорошо: болела душа. Подошла к отцу — а он уже мертв. Ему было 50 лет, мне — чуть больше месяца… Я папу, конечно, не помню. Одно могу сказать наверняка: если побреюсь, становлюсь очень на него похожим. Сразу после моего рождения он писал маме письма в так называемый роддом — о хорошей больнице в маленьком провинциальном городе да еще во время войны и речи быть не могло. «Юля, давай дадим нашему сыну героическое имя Александр, — предложил папа-историк. — А в семье будем звать его Аликом». Первые дни моей жизни были для мамы очень беспокойными. Все было не так. Молоко периодически пропадало (я — «искусственник»), началась грудница… То я не сплю, то вдруг кашлянул… Потом у меня отнялась левая рука, а под мышкой обнаружился какой-то нарост… Словом, было от чего нервничать. Но можно себе представить, как тяжело ей было остаться в 40 лет одной с младенцем на руках! Я много раз слышал, что поздний ребенок у родителей смещает все психологические акценты — своей жизни нет, есть только чадо. А у нас разница в возрасте была колоссальной: мне — 10 лет, ей - 50… Такая мама-
бабушка с патологической любовью к сыну-внуку. Все для ребенка, все ради ребенка. А если еще учесть еврейскую кровь!.. Впрочем, я никогда не комплексовал, не стыдился маминого возраста и, мучаясь от всепоглощающей материнской любви, все-таки ее обожал. Когда мне было плохо, я лез к маме в постель и засыпал на плече.
 — А из-за национальности вы никогда не страдали?
 — По-настоящему, пожалуй, только однажды. В детстве. Когда сосед во дворе обозвал меня «жидом». Я этого слова тогда не знал, но, интуитивно поняв, что оно оскорбительное, бросился на парнишку. Мы подрались. Няня мальчика вызвала милицию, и моей маме пришлось заплатить большой штраф. Мне было очень больно — прав-то был я. Дома мама провела со мной беседу на тему, что значит быть евреем. Ее старший брат Илья был репрессирован, и она все время боялась. Когда в 16 лет я пошел получать паспорт, мама настояла на том, чтобы я оставил папину фамилию (она была Зайдеман), а в графе «национальность» у меня было написано: «русский».
По ночам мама слушала Би-би-си, но со мной о политике никогда не говорила. Так было заведено в нашей семье: есть темы, которые при детях не обсуждаются. Среди родственников были преподаватели, профессора, большие ученые, членкоры. Частенько мы все вместе собирались в огромной квартире тети Фиры. Тетушки обсуждали театральные премьеры, новинки литературы, но затронув какой-нибудь острый политический вопрос, как правило, переходили на иностранные языки — все прекрасно владели английским, немецким, идишем. Я же с диссидентской литературой столкнулся, как ни странно, только когда репетировал во МХАТе роль Ленина. В доме не было ханжества. Да, я был мальчиком трудным: получал двойки, срывался, ругался с мамой, конфликтовал с учителями и одноклассниками. Кто-то из тетушек мог сказать мягко: «Так себя не ведут, Аличка!» Но никогда мне не читали занудных нотаций типа: «Алик, пить вредно!» Напротив, когда в Новый год за столом собиралась вся родня, дядя Саша, профессор, обычно спрашивал мою маму: «Юля, Алик будет наливочку?» «Ну, налей», — спокойно, как бы между прочим, отвечала она. Они продолжали общаться дальше, я пил наливочку… И мне было так уютно! Для них в этом не было никакой трагедии, для меня — особого интереса. А крепкие спиртные напитки я вообще не пробовал до 35 лет. И это при том, что два года проработал на станции «Скорой помощи», где каждый день выдавали определенную порцию спирта для больных и отчета никто не спрашивал. Под рукой всегда были наркотики: морфин, амнапон, пантапон. Но меня и это не привлекало. Черт его знает, почему. «Выпей, чтобы стало весело, чтобы прожгло» — такой кайф не для меня. Я от другого завожусь — от удачной репетиции, от хорошей компании, от женщины, от еды… Пил ли я, когда учился в театральном училище? Ну, разве что шампанское. Один раз наклюкался, приехал домой, мама меня раздевала, а я ревел белугой — так жалко себя было. До сих пор забыть не могу…
 — Как вы оказались на «Скорой помощи»?
 — Я ведь говорил, что был трудным ребенком. Терпеть меня в школе все десять лет никто не стал бы. Пришлось после восьмого класса идти в медучилище. Потом устроился работать фельдшером на «Скорой». Но, будучи в душе артистом, я понимал: все равно стану профессиональным актером, даже если придется пять лет подряд поступать в театральный институт. Помню, отдыхал в пионерском лагере. Был тихий час. Всех отправили спать, а я забрался в какой-то комнате под стол. Пришли пионервожатые и, усевшись поудобнее на этот стол, включили телевизор. Показывали Райкина. Было очень смешно, девчонки хватались за животы, а я сидел, спрятавшись под столом, ни жив ни мертв, боясь выдать себя. Так, сквозь свисающие женские ножки, я впервые в семь лет увидел выступление великого Райкина. А чуть позже — и Чаплина. С тех пор люблю костюмы, накрахмаленные рубашки, бабочки. В тринадцать лет я написал Аркадию Исааковичу письмо: «Хочу быть артистом. Как достичь такого таланта, как у вас?» Райкин ответил: «Саша, талант не достигается. Это то, что дано или не дано природой. Но я верю в жизни только в одно: труд». Мне было безумно приятно получить совет от такого артиста (до сих пор храню его письмо), хотя в тот момент я не придал словам мэтра большого значения. Смысл их дошел до меня много позже. Тогда же, подростком, я просто хотел работать с Райкиным. Считал, что только я и могу его заменить. «Посмотрите направо, мысленно говорил ему. — Вот же я, стою рядом. Когда вам будет тяжело и вы будете отдыхать, я выйду на сцену вместо вас. И все будет хорошо — зритель даже не заметит подмены»…
 — Вы потом встречались с ним?
 — Конечно. Я ходил на спектакли Райкина, бывал у него дома. На 70-летие читал со сцены переделанный рассказ Чехова «Письмо Вани Жукова». «Забери меня отсюда», — просил я своего «дедушку» Аркадия Исааковича. Какое это все-таки счастье, что моя детская душа выбрала такого кумира! Когда сейчас ко мне подбегают дети с просьбой дать автограф, я всегда вспоминаю себя, маленького. Беру ручку, пишу пожелания, а сам смотрю в их глазки и спрашиваю: «Что, хочешь быть актером?» — «Да, мечтаю…» Они начинают рассказывать о себе. А для меня это странно. С детства мечтая быть артистом, я тем не менее никогда не гонялся ни за одним из них, даже за своими кумирами. За Чаплином, конечно, бегать не мог. Но и автограф Райкина мне был не нужен. Мне нужна была его жизнь! Я хотел знать, как он ходит, как дышит, как смотрит. .. Когда его не стало, многие принялись вспоминать, какой он был жесткий в работе. А мне кажется, если руководишь театром, то только так и надо себя вести. И я жесткий. Безумно вспыльчивый. Рявкаю. Но это нормально. Неэмоциональный человек не может быть актером.
 — Удивительно! И при такой любви к театру вы стали врачом?
 — Мама настоятельно советовала получить приличное образование. Я не мог ослушаться. Хотя, проработав на «Скорой» всего год, все-таки поступил в Щуку и параллельно продолжал врачебную практику — в те времена диплом выдавали, только если ты отработал два года. Маме казалось важным, чтобы я имел два образования. Это была чистой воды подстраховка. Мои однокурсники в это время гуляли с девочками, пили портвейн, а я еще целый год по воскресеньям ездил по вызовам. Впрочем, работа на «Скорой» стала для меня хорошей школой жизни.
 — Вы были подающим надежды доктором?
 — Мой курс в медучилище считался лучшим, потому что у нас был лучший. .. коллектив художественной самодеятельности. Меня переводили как его лидера. Но во время работы на «Скорой» я, можно сказать, был подающим надежды медиком умел располагать к себе больных. При моем появлении глаза пациентов теплели, им нравилось со мной говорить. «Скорая помощь» — вообще кладезь миниатюр: трагичных, тяжелых, комичных. Смешное и страшное здесь всегда рядом. От хорошей жизни ведь к врачам не обращаются… Однажды пришлось собирать части тела погибшего при автокатастрофе. В другой раз приехали с бригадой к мужику, которому жена проломила череп. Она ушла с дочкой в кино, но сеанс отменили. Вернулась, а муж с ее сестрой — в постели. Не долго думая, жена схватила туристический топорик — и… Только чудо спасло изменника. Когда мы приехали, горе-супруги сидели на той же кровати и выясняли отношения. Они орали, махали руками, оскорбляли друг друга. А дочь стояла рядом и безразлично взирала на них. И в глазах ее не было ни жалости, ни разочарования ничего. Еще был случай — я вытащил из петли мужчину, а его жена — «в благодарность» — едва не убила меня. Всякое было. Но когда однажды на Киевском вокзале пришлось держать таз перед пьяным мужиком, которого рвало, я испытал такое отвращение, что понял: быть доктором физически не смогу. Хотя… Если б меня выгнали из Щуки, наверное, я бы вернулся в медицину. Мне всегда нравилась специальность «акушерство и гинекология». Во-первых, она связана с женским телом, а во-вторых, с потрясающим чудом рождения ребенка.
 — Мама, наверное, переживала, что вы променяли медицину на лицедейство?
 — Сопротивление с ее стороны было бы абсолютно бесполезным занятием. Мама очень любила меня. Она позвонила своей бывшей студентке, мать которой — Галина Григорьевна Коган — работала завкафедрой основ марксизма-ленинизма в Щукинском училище, и попросила, чтобы меня прослушали. Когда я зашел в кабинет, там сидели ректор Борис Евгеньевич Захава, проректор и профессор Анатолий Борисов. Но это не значит, что, поступив, я стал их любимчиком и лучшим студентом. На втором курсе преподаватели подняли вопрос о моей профнепригодности и чуть не отчислили меня из училища. Казалось, они не знали, что со мной делать: я был еще молодой, но уже лысый. Кого я мог играть? Пионеров? Это значит — постоянно клеить парики. Для стариковских ролей пока не годился. А артистов среднего возраста в театрах и так навалом. Лысеть я начал в девятнадцать лет. Мы вернулись с мамой из Паланги, где отдыхали, и я обнаружил, что огромное количество волос остается на моей расческе. Снова началась внутренняя борьба — необходимо было пережить этот болезненный момент. Естественно, у меня были какие-то комплексы. Тем не менее как мужчина я никогда не считал себя неполноценным. Толстоват, лысоват, небольшого роста? Да. Зато глаза молодые. Девчонки обожали меня. И я, чувствуя их неподдельный интерес ко мне, забывал о внешних недостатках. А в двадцать три года женился на однокурснице. Таня была не только талантливой актрисой, но и замечательной женщиной, хорошим человеком. Терпела меня со всеми моими недостатками, моим ужасным характером… Когда после Щукинского училища меня не взяли в Театр им. Вахтангова, мы с Татьяной пошли на Таганку. Я начал готовить роль Галилея — был во втором составе. Но отношения с Любимовым складывались сложно. Я написал ему письмо: «Почему вы меня не замечаете?» и, громко хлопнув дверью, ушел из театра. А вслед за мной была вынуждена уйти и моя беременная жена. Это теперь мне понятно, что в 23 года создавать семью рано — только когда Татьяна родила Ксюшку, я понял, что ответственен и за жену, и за дочку. Мы были молоды, жизнерадостны, не думали о завтрашнем дне. Хотя, может, именно наш совместный с Таней демарш стал одной из причин ее болезни и ранней смерти. Очень долго я даже не заикался о том, что похоронил жену, а спустя 11 месяцев — маму. Многие ничего не знали, считая, что у меня все хорошо. Когда Таня умерла, я на нервной почве стал много есть. Даже не есть — заглатывать. Я располнел, а знакомые при встрече говорили мне: «Саша! Как ты хорошо выглядишь! Полный, румяный!..» Пять лет после смерти жены мы жили с дочкой вдвоем. Я тогда поклялся себе: «Поставлю Ксюшку на ноги, чего бы мне это ни стоило. Чтобы хоть перед Татьяной не было стыдно…» Готов был даже переменить профессию — ребенка ведь надо кормить, а мне в тот период делать это было сложно. С пацаном, может, я справился бы легче, дочку же надо воспитывать иначе. Это был 1971 год. Я только пришел во МХАТ и какое-то время существовал просто как кот в мешке. Никому не нужен. Ролей нет. В кино меня тогда вообще не приглашали — я начал сниматься только в 33 года. Но еще в Щуке я полюбил чтение со сцены классических произведений, а тут как раз филармония объявила набор в секцию чтецов. Кто-то посоветовал: «Сходи, попробуй». Меня включили в школьный абонемент, и я стал выступать для пятых-шестых классов. Учителя сгоняли детей, а им все было по барабану. Они зевали, галдели… Дай Бог, если десять человек что-то услышали. Грустно, конечно. Но для меня чтение Гоголя и Лермонтова было хорошим заработком. Я должен был выжить сам и вырастить дочь. Потом уже Никита Михалков пригласил меня на роль в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих», затем в «Рабу любви». Но даже когда после его «Неоконченной пьесы для механического пианино» на меня свалилась настоящая слава и журналисты атаковали просьбами об интервью, я никому не рассказывал о своем горе.
 — На съемках «Механического пианино» вы и познакомились с вашей нынешней женой — актрисой Евгенией Глушенко?
 — Да. Но романа у нас в тот момент не было — мы общались исключительно как партнеры. У меня тогда были иные увлечения, и ко мне в Пущино, где шли съемки, приезжали другие девушки. Только через год, когда вдруг образовалась пауза — с одной расстался, с другой еще ничего не было ясно, — я вдруг вспомнил: «А кстати, Женя… Какой у нее телефон?..» Ну что лукавить? Я не мучился, лежа на диване: «Ах, какую женщину упустил!» Наша жизнь с Женей не была усыпана розами. Мы пережили много сложностей. Представьте себе: очаровательная девушка выходит замуж за взрослого мужчину. Он - уже известный артист, вдовец, на 10 лет старше, живет с дочкой… Женя с Ксюшей не сразу привыкли друг к другу. Поначалу обеим было тяжело. Хотя многие, не зная о моей первой жене, долго думали, что Евгения Глушенко — мать Ксеньки… Не люблю громких слов, и все-таки со стороны Жени это было самопожертвование. Она — святая… Сейчас наши дети уже взрослые (вскоре после свадьбы Женя родила Дениса). Дочка живет в Америке. Вышла замуж и подарила нам чудного внука. Сын после окончания философского колледжа «Сент-Джон» вернулся в Москву. Учится в аспирантуре РГГУ. Это счастье — иметь таких прекрасных детей.
 — Почему именно на этой картине вы впервые в жизни стали вести дневник?
 — Так меня захватила роль. «Полжизни унес мой Платонов. Полжизни…» — написал я в своей тетрадке. Хотя съемки длились всего ничего — два с половиной месяца. Снимался фильм вроде легко и в то же время невыносимо тяжело. Стояла осень, а это — дождь, грязь. Кроме того, меня постоянно одолевали вопросы: какой он - Платонов? Почему так ведет себя? Кого любит? Может ли покончить жизнь самоубийством?..
Конечно, всем нам хотелось, чтобы «Пианино» получилось. В то же время мы прекрасно понимали, что взвалили на себя непосильный груз. Успокаивало одно: если и провалимся, то не на ерунде — на Чехове! А если, даст Бог, взлетим — тоже на Чехове! Словом, и в том, и в другом случае великий русский писатель должен был нас подстраховать. Утешало и другое — уж больно хорошая атмосфера сложилась во время съемок. Во МХАТе начался новый сезон. Я мотался из Пущина в Москву на спектакли и репетиции, не высыпался, уставал. А настроение тем не менее было прекрасное. И у меня, и у всей группы. Мы были моложе, чище, естественнее, пронзительнее. Большинство артистов пребывали в возрасте 33-35 лет. И даже пожилой Кадочников, который до этого много лет не снимался, нервничал вместе с нами, будто впервые стоял перед камерой. Мы веселились и дурачились от души. И Никита был главным заводилой. Мы репетировали, мучились, мечтая сделать все по-своему. Иногда шутя проигрывали чеховские сцены на татарском, узбекском и разных других языках. Это, конечно, было только звукоподражание, но со стороны казалось, что все артисты и впрямь полиглоты. А режиссер просто хотел, чтобы мы расслабились, чтобы не чувствовали страха перед текстом классика. Во время съемочного процесса мы не видели перед собой тяжелого надгробного камня с надписью: «Антон Чехов». На площадке царили легкость, юмор, самоирония, смеялись над собой и даже над чеховскими словами. Помните сцену, когда Серж застает Софью в объятиях Платонова (его играл Юрий Богатырев, ее - Елена Соловей)? Софья вдруг замечает Сержа, и у нее вырывается: «Ах, как пошло! Ах, как пошло!» До съемок этого эпизода мы несколько часов мучились в ожидании, пока сядет солнце. Артисты были в костюмах, камера стояла наготове. И нужное настроение, видимо, ушло. Тогда Михалков попросил:"Лена, давай прервемся и попробуем еще раз. Только ударение сделай на последнем слоге: «Ах, как пошло! Ах, как пошло!» Поваляли дурака, посмеялись — и в результате легко сняли сцену. Чего скрывать, Никита — жесткий режиссер, он хочет, чтобы все и всегда было по его, чтобы актеры играли сцену так, как видит ее он. Но при этом обязательно в артистов влюбляется. В «Рабе любви» мы просто не прекращали импровизировать. Прямо на съемочной площадке был придуман монолог Басилашвили. Тут же родилась моя фирменная фраза: «Есть хочется. Худеть хочется. Все хочется». По ходу действия постоянно менялись диалоги, реплики, сочинялись новые сцены. На «Рабе» сложилась команда Михалкова — Паша Лебешев, Саша Адабашьян, Лена Соловей, Юра Богатырев… Тогда-то и было решено делать картину по Чехову. Наша киногруппа, работавшая над «Механическим пианино», жила в пущинской гостинице. Никита заранее предупредил, чтобы никто не снимался параллельно в других картинах. Так что за два с половиной месяца мы стали практически одной семьей: вместе ели и пили, смеялись и шалили, отмечали дни рождения и играли в футбол, подчас забывая о том, ради чего, собственно, собрались. Помню, носимся с Михалковым по полю. Мы в разных командах. Он проигрывать ужасно не любит, увлекся и вдруг как вдарит мне по ногам — я от боли аж вскрикнул: «Ты что?! Мне же завтра в кадр. Как я буду ходить-то?» Никита рассмеялся: «Представляешь, забыл про съемки!..»
 — А ведь если б вы не похудели, Михалков отдал бы роль Платонова кому-нибудь другому…
 — Я не мог этого допустить — мое желание сыграть Платонова было слишком велико. Мне очень нравилась роль, я даже подумал: если Никита не утвердит меня, стану читать это произведение в своих концертных программах. Михалков же просто поставил ультиматум. Взяв мою фотографию, он нарисовал на лице овал нужного размера: «Чтобы через полгода был таким!» Для меня это был шок, я не знал, получится ли, и попытался что-то возразить. Никита тут же пресек все разговоры: «Не похудеешь — возьму Мягкова». Так я за полгода без всяких модных диет сбросил 22 килограмма! Первое время, конечно, было тяжело. Хотя я отказался только от тех продуктов, которые полнят любого человека — от сладкого, мучного. Ел гречку, рыбу, немного сухарей. Чай до сих пор пью без сахара. Похудев, я даже стал двигаться иначе, для меня самого это было странно. Но после «Пианино» мне предложили сниматься на азербайджанской киностудии, и я почти сразу вернулся к своему обычному весу. Когда понял, куда попал, честно говоря, был уже не рад: каждый день — мед, грецкие орехи, пахлава и другие восточные сладости, манты, севрюга из Каспия, икра… С ума сойти! Удержаться невозможно. А я еще по натуре жизнелюб, эпикуреец, этакий Гаргантюа. Первые дни вежливо отказывался: «Спасибо, не хочу… Спасибо, не буду… Пожалуйста, не надо…» Не помогло. Азербайджанцы как никто умеют уговаривать: «Саш, ну какой же чай без инжирного варенья, а? Сань, с утра надо есть свежий инжир. Это солнце, витамины… Хорошо, я только налью, пусть стоит. Не хочешь — не пей… А теплый хлеб с корочкой? Ты любишь корочки?..» Это было невыносимо! В конце концов пришлось сдаться… К слову, кроме веса, во время съемок «Механического пианино» возникла проблема и с моим ростом — Тоня Шуранова, игравшая генеральшу, оказалась выше, и для меня специально выложили дорожку из плит, по которой я должен был ходить. На каждой плитке написали: Марлон. Сейчас уже и не вспомню, почему Саше Адабашьяну вдруг вздумалось называть меня Марлоном Брандо… Той же осенью в Пущине я впервые (в 35 лет!) выпил коньяку… Снималась сцена, когда я бью жену по руке и говорю с вызовом: «Ну что, собрались? Все собрались?..» Камера на мне. Дальше — пробег, и я падаю в реку. Было несколько дублей… Не думаю, что Михалков был чем-то особенно недоволен. Но, видимо, считал, что мне не хватает куража, и, отозвав в сторону, предложил «чаю». Я выпил залпом. Дыхание тут же перехватило — это был коньяк. Когда картина вышла на экран, все были в хорошем смысле слова потрясены. И дело не в том, что критика благожелательно приняла «Пианино». Зрители признавались, что после этого фильма пересмотрели свою жизнь. Многие находились в таком же тупике, что и мой герой…
 — Ну, для зрителей-то ваша лучшая роль — несомненно, тетка Чарлея.
 — Да уж… Уверен, даже когда умру, в некрологе первой строкой напишут: «Скончалась тетка Чарлея». Мало кто вспомнит, что кроме нее я сыграл еще Эзопа, Чичикова, Федю Протасова, Шейлока… Впрочем, чего стыдиться? Эта роль вошла в сознание нескольких поколений зрителей. Я отношусь к ней как к очень удачной работе. Но всего лишь как к одной из. .. Не более того.
Хотя, предложив мне сыграть тетку, Виктор Титов помог таким образом реализовать мою давнюю мечту — через роль поблагодарить своих учителей Чарли Чаплина и Аркадия Райки-на. Поэтому когда Титов пригласил меня в фильм «Здравствуйте, я ваша тетя!», я сначала даже не поверил. В свое время это была очень популярная пьеса, по которой американцы уже сняли фильм. И пьеса, и фильм имели бешенный успех у публики. И вдруг мне предлагают играть тетку! Казалось, такого не может быть!..
 — Телевизионное руководство, кажется, не хотело утверждать вас на роль? Пробовались Евгений Леонов, Олег Табаков. Даже Евгений Матвеев вроде жаждал сыграть тетку Чарлея.
 — Матвеев? Что вы говорите?! Я не знал об этом. Но вполне может быть — роль-то действительно легендарная. Когда картина запускалась, предположить, что она будет популярной, не мог бы, наверное, даже самый лучший провидец. Мы просто делали комедию. И нельзя сказать, что съемки были такими уж смешными и легкими. Работа была напряженная, потная. По-настоящему смешно во время съемок было только один раз — когда мы швыряли торты друг в друга. Кидаться нужно было как следует — быстро отстирать костюмы от крема, высушить и погладить не представлялось возможным. Я швырял торт, видел, как крем стекает по лицу коллеги, и умирал со смеху. Хотя до сих пор не могу понять, почему эта ситуация так комична. Многие годы после фильма журналисты спрашивали: легко ли мне было быть теткой? Но я ведь играл не женщину, не трансвестита, а всего лишь мужчину в женском платье. Поэтому мне не нужно было перевоплощаться. А потом евреи — такие потрясающие лицедеи!.. У меня же все женские привычки и ужимки были в крови. Давным-давнокто-то из родственниц сказал с восхищением: «Аличка, твоя мама — потрясающая актриса!» Но сам я этом убедился, когда нужно было отбоярить меня от армии. Я только поступил в театральное училище — сбылась моя мечта, и вдруг приносят повестку в военкомат. Мама добыла какие-то фантастические справки, в которых было заверено, что она не сегодня завтра умрет, а я - ее единственный кормилец, что у меня плоскостопие (а в те годы с таким «диагнозом» не призывали)… Словом, мама хотела мне добра и сделала все, чтобы ее любимый сын не служил. (Для справки: плоскостопие у меня действительно было, но не до такой же степени! А мама была жива-здорова еще много лет.) Готовясь к съемкам, мы с Виктором Титовым смотрели американскую картину о тетке, коротенький фильм Чаплина «Женщина», изучали всевозможные дамские журналы. Важно было понять буквально все: как женщина ходит, боится, радуется, как позволяет за собой ухаживать, что значит для нее кокетничать и какая она в гневе… Понять женскую психологию, конечно, невозможно, но передать некоторые ее нюансы, надеюсь, удалось. В особо трудных ситуациях моя эмоциональная память помогала мне, доставая из глубин детства манеры мамы и ее сестер.
 — Говорят, на съемках этого фильма с вами происходили забавные случаи.
 — Однажды пошел в перерыве между съемками в буфет. Парик снял, а переодеваться в свою одежду было лень — отправился обедать в женском платье. Стою в очереди. И вдруг чувствую на себе пристальный взгляд: мужчина начал рассматривать меня снизу — там были туфли и чулки. Но когда он поднял глаза и увидел мою лысую голову, то чуть не лишился рассудка. (В те годы мужчина в женском одеянии выглядел, мягко говоря, странно.) В другой раз — это уже происходило непосредственно на съемочной площадке — мне нужно было положить дымящуюся сигарету в карман платья. Чтобы я не обжегся, костюмеры специально подшили внутрь дополнительную тряпочку. А я промахнулся и… немножко подгорел. Но меня самого больше удивляли вещи, связанные с физиологией женщины. Надев первый раз в жизни платье, я всерьез обеспокоился вопросом: как же она ходит? Ведь поддувает! Для меня это было таким открытием! Мужчина с детства привыкает к довольно высокой температуре тела в определенных местах. А тут температура понизилась. Кошмар! Мне было совсем не смешно. К слову, и критики не нашли ничего смешного в фильме. Когда он вышел, его обругали все, кто мог. Писали: скучно, затянуто, темпа нет, ритма нет, страшно неинтересно, у режиссера нет чувства юмора, актеры кривляются, ломаются…
 — А о вашей работе что писали?
 — А что обо мне писать? Я тогда был малоизвестным актером (кажется, это была всего лишь пятая роль в кино), моя персона критиков не интересовала. Но когда пошли телеповторы и актера Калягина стали узнавать на улицах, началось что-то невообразимое. На меня свалилась такая слава, это было так обременительно, что я насторожился — моя фамилия ассоциировалась у зрителей только с теткой Чарлея. Я продолжал кататься по стране с концертными программами, читал со сцены классические произведения, но понимал, что люди набиваются в зал, чтобы посмотреть, как «тетка» читает «Гаргантюа и Пантагрюэля» или Андрея Платонова. Мне стало больно и обидно. Я решил, что теперь нарочно буду выбирать роли другого, серьезного замеса, и вот тогда посмотрим, кто кого. Мне хотелось перевернуть сознание людей.
 — Создавая свой театр «Еt сеtега», вы преследовали ту же цель?
 — Ни в коем случае! Никакого манифеста не было. Я понимал, что новым Станиславским не стану. Мейерхольдом — тоже. Все давно придумано, велосипед не изобретешь. А вот поискать в свое удовольствие через разные формы живой театр мне очень хотелось. И знаете, с рождением “Et cetera” у меня словно открылось второе дыхание. Я хорошо помню уроки своих учителей — Эфроса, Ефремова, Швейцера… Но ценю и тех, кто со мной сейчас: Стуруа, Морфова, Галина, Давида Смелянского… Главное ведь — не врать самому себе. К тому же у нас чудный коллектив. В прошлом году театру исполнилось 10 лет. Вроде бы еще молодость и в то же время уже взросление. За эти годы были и успехи, и неудачи. Я мучился сам, мучили меня. Но я ни о чем не жалею.
 — В детстве вы страдали от одиночества. А сейчас хочется иногда побыть одному?
 — Теперь это для меня — роскошь. Театр, СТД, телевидение, кино, Общественный совет по культуре при Президенте России. .. Со стороны, наверное, кажется, что Калягин страсть как любит бывать на людях. А я и сегодня — одиночка. Мне правится оставаться наедине с самим собой, со своими мыслями. Банальная фраза, но верная — все мы родом из детства. Сейчас вот началось строительство нового здания для нашего театра. Не скрою, я очень ждал этого момента. А когда узнал, что выделено место на Чистых прудах, сердце дрогнуло. Не хочется говорить, что путь завершен, но есть в этом какая-то страшная закольцованность. Меня ж зачали там!..


Татьяна Петрова

Караван историй, 1.09.2003


     

Copyright © 2002 Александр Калягин
kalyagin@theatre.ru