Другие страницы:
<< | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | >>

12.2003, ««Театральная жизнь», № 9-10», Алексей Бартошевич
Шекспир расставляет ловушки

28.11.2003, «Родная газета», Инна Вишневская
Александр Калягин: «На тусовки не хожу — спать хочется»

26.11.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
Не пинайте свергнутых царей

19.11.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
Королевский пиар

3.11.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
Чтобы помнили

31.10.2003, «Известия», Анна Ковалева
Девичьи слезы и семь миллионов долларов

17.10.2003, «Новые Известия», Полина Богданова
Александр Калягин: «Я боюсь останавливаться»

15.10.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
С Новым годом, артист

1.09.2003, «Караван историй», Татьяна Петрова
Александр Калягин: ОДИНОЧЕСТВО СДЕЛАЛО МЕНЯ СИЛЬНЫМ

12.08.2003, «www.gzt.ru», Антон Долин
Роман не может быть бульварным

17.05.2003, «Зеркало недели (Киев)», Дмитрий Чепурных
Провокации et cetera

3.05.2003, «Эхо Москвы», Ксения Ларина
Александр Калягин в прямом эфире «Эха Москвы»

15.04.2003, ««Итоги»», Алексей Погребенков
Больше «мыла»!

20.03.2003, «Вечерняя Москва», Ольга Фукс
Александр Калягин: Вся прелесть в том, что мы не вечны

11.03.2003, «Дуэль», Владимир Абросимов
За кулисами

3.03.2003, «Театральное дело Григория Заславского (http://www.zaslavsky.ru)», Григорий Заславский
Книга как спектакль

28.01.2003, «Первое сентября, № 4», Ольга Егошина
Оглянуться — и не узнать себя

5.12.2002, «Правда.ру», Елена Киселева
Александр Калягин: «Знак безрассудности»

21.11.2002, «Новые известия», Елена Ямпольская
Гроссмейстер

21.11.2002, «Вечерний клуб», Мария Львова
Метафизическая свалка

Другие страницы:
<< | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | >>
Александр Калягин: Вся прелесть в том, что мы не вечны

Главное украшение кабинета художественного руководителя театра “Et Cetera” — портреты кумиров, задавших ему «систему координат», — Чаплина, Эфроса, Стуруа. Присутствуют также портреты лиричные и шутливые вроде такого — безмятежно улыбающийся во сне Александр Александрович (Калягин) на плече у нервно курящего Роберта Робертовича (Стуруа), взгляд которого точно спрашивает камеру; и что, мол, прикажете делать с этим матерым человечищем? А рядом — свои собственные, только не в пиджаках-галстуках, а в камзоле, или латах, или в летном шлеме, или в кипе — в ролях. Когда талантливый актер позволяет себе спуститься с подмостков и стать еще кем-то, общественность горестно восклицает: зачем ему это?! Зачем поднимать с нуля театр, руководить огромным общественным союзом, решая отнюдь не художественные задачи, вести телепередачу не в прайм-тайм? Львиная доля этих «зачем» основана на элементарной ревности. Общественность чувствует себя собственником кумира. И забывает, что актерство — диагноз пожизненный. Отдав дань всем «амплуа» Александра Александровича, мы вернулись к его главному призванию. Чтобы говорить… о старости, одиночестве и тяжести подведения итогов, творческих и человеческих. О том, что составляет содержание его последней (на сегодняшний день) роли — старого писателя Крэппа.

- Армен Джигарханян, который тоже играл эту роль, однажды признался, что каждый раз после Крэппа ему невероятно тяжело.
 — Я не видел Армена в роли Крэппа. Не знаю, что он имел в виду, но мне тоже тяжело — я обязательно репетирую перед спектаклем и очень долго настраиваюсь. Но я счастлив, что сыграл эту роль именно сейчас, в таком возрасте. Сначала хотел пренебречь юбилейным спектаклем, но Давид (продюсер Давид Смелянский) надавил, и Роберт (Роберт Стуруа) согласился, предложив мне «Последнюю ленту Крэппа». Я прочитал — текста с гулькин нос, скука такая, к себе никак применить не могу. Мы перезванивались, я отнекивался, обговаривали что-то еще. А через два месяца он приехал в Москву — и снова: «Все-таки давай попробуем Беккета». У меня жизнь так сложилась, что я приучен доверять режиссеру. Так было и с Лениным, и с Федей Протасовым, и с Шейлоком, и с Платоновым. Раз режиссер видит меня в этой роли и берет на себя ответственность, значит, он прав.
- А что у вас общего с Крэппом — совершенно одиноким, беспомощным, бездарным?
 — Нас защищает цинизм, что не всегда плохо, ирония, самоирония, даже пошлость. Но если отбросить эту защиту, то и у тебя, и у меня — у любого — есть такие моменты, когда ты предал в себе что-то, не дошел до конца, хотя должен был дойти, не был чистоплотен в каких-то ситуациях, хотя обязан был быть чистоплотным. По отношению к себе. Платоновский крик из «Механического пианино» — «Пропала жизнь!» — возвращается на другом уровне, в другом возрасте — в состоянии старости, опущенности. Платонову тридцать пять лет, и он ничего в жизни не сделал, Крэппу почти семьдесят — а крик тот же. Мы стареем, но душа-то не стареет. Я долго не понимал, почему Роберт все время гоняет моего Крэппа в туалет. А потом понял: человек испытывает колоссальную потребность доказывать себе простейшими физиологическими актами — съесть банан, который тебе категорически нельзя, помочиться, сполоснуть лицо — что жизнь еще теплится в тебе.
Вся моя жизнь рифмуется с этой ролью. Я сыграл ее как раз в тот момент, когда был в наиболее подходящей форме. Чтобы роль состоялась, актеру необходим талант, здоровье, удачное стечение обстоятельств. И - внутренняя готовность к этой роли. У меня, например, не получился бы Платонов, сыграй я его хотя бы на год раньше. Но именно тогда, пережив за один год смерть матери и жены, оставшись с маленькой дочкой на руках, я смог сыграть Платонова. То же самое с Крэппом. Я, такой вроде бы цветущий на вид, такой благополучный со своими званиями, регалиями, постом председателя СТД, такой еще молодой по сравнению с Крэппом, сыграл его очень вовремя.
…А этот холодильник, забитый тиражом его книги, из которого только шесть экземпляров продано и еще одиннадцать разослано по библиотекам…
- Вот-вот, какое к вам это имеет отношение?
 — Этот мертвый холодильник забит моими ролями!
- Несыгранными?
 — Почему, сыгранными. Я столько всего сыграл, а в памяти останется… шесть ролей. Да и эти работы, по большому счету, не важны. Важно почувствовать эту жизнь — через своего ли ребенка или через свое дело, если тебе это дано. И важно, что в конце жизни человек остается абсолютно одинок, даже если он со всех сторон окружен родственниками. Одинок, как этот Крэпп.
- А вы сами можете отличить «пораженье от победы»?
 — Не сразу, но могу. Причем времени от премьерной эйфории до осознания «пораженья» с каждым годом требуется все меньше. Сейчас мне не надо месяца по три плавать в каких-то миражах относительно того, как я сыграл. Итого, — говорю себе, — Сашок…
- Если можно — про отношения с критиками. Вы несколько раз вдрызг — до открытых писем — ругались с некоторыми из них, а спустя какое-то время давали им самые доброжелательные интервью. Что это — стратегия или умение прощать?
 — Умение прощать. Сколько раз мои друзья уговаривали не реагировать на критику! Толя Смелянский, который сам оттуда, постоянно говорит мне: «Сань, не отвечай, заклюют». То, что критики не читают, не знают многого — видно по их рецензиям. Но все-таки мы на одном заводе работаем, хоть и в разных цехах. У нас — сборочный цех, у вас — ОТК, отдел технического контроля. И все, что наш завод выпускает, имеет отношение к людям, которые мне дороги. Я в принципе не могу работать в атмосфере ненависти, подначек, негативных подтекстов.
- Настолько, что готовы сделать первый шаг?
 — А я так и делаю. Это не значит, что я кипятиться не буду. Насчет себя я спокоен, потому что к критике давно привык. Поверь, за все мои фильмы, которые сегодня числятся как мои достижения, я в свое время получал от критики по полной программе. Но когда оскорбляют моих актеров, для меня это все равно что оскорбить моих детей. Я сам буду разбираться со своими актерами.
А вообще это нормальное живое дело, и реакции мои — живые. Вот когда я буду только зевать на злую критику, скажу сам себе — э, Сашок, совсем ты мух не отгоняешь, лежишь себе, точно полное…
- Недавно прошла режиссерская конференция, о необходимости которой вы так долго говорили. У вас не осталось несколько удручающего впечатления от коллективного портрета нашей режиссуры?
 — Творческие люди должны общаться, даже если они и не договорятся до каких-то позитивных решений. Это одна сторона вопроса. С другой стороны, режиссерский цех (я говорю не о мэтрах) удручил меня своим косноязычием, своей демагогией — пустяшный вопрос о том, написать ли в документах «режиссер» или «режиссер-постановщик», решали сорок пять минут: я специально время засек. И, простите, даже своим внешним видом. Я не говорю, что надо ходить в смокинге, но режиссер не должен выглядеть, как сторож с лыжной базы!
- Вы не жалеете, что ваши дети не продолжили династию, да еще и живут не с вами?
 — Продолжить династию почти никому не удавалось достойно. Разве что Косте Райкину. Кто еще? Ну, Маша Миронова, Саша Лазарев. Жалко, конечно, что дочка в Америке живет, особенно когда внук родился. Но ее Америка не изменила — она слишком умная, начитанная и любопытная, МГУ окончила. Сын Денис окончил колледж, дипломную работу написал про Аристотеля по-английски. А в аспирантуру приехал сюда учиться.
- Александр Александрович, у вас есть два таких неподъемных дела, как руководство театром и руководство СТД. Можете объяснить, зачем вам еще и телепередачу вести понадобилось?
 — Это очень хорошее дело. Передача помогает держать руку на пульсе. Когда я начинал преподавать, я был очень загруженным артистом — съемки, спектакли. И тоже можно было спросить: зачем мне еще за педагогику браться? Но мне Ефремов говорил: преподавая, ты поймешь свои ошибки.
Сегодня я веду передачу, завтра — кто-то другой. Я очень хочу, например, чтобы это кресло занял Режиссер. И за кресло руководителя СТД совершенно не держусь — единственное, чего бы мне хотелось, чтобы СТД все-таки не развалился. Вся прелесть в том, что мы не вечны. Кто-то исходит злобной завистью в адрес Табакова, кто-то в мой адрес из-за того, что мы театры строим, положение свое используем. Ну и что? Мы умрем, а театры останутся.

Ольга Фукс

Вечерняя Москва, 20.03.2003


     

Copyright © 2002 Александр Калягин
kalyagin@theatre.ru