Другие страницы:
<< | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | >>

12.2003, ««Театральная жизнь», № 9-10», Алексей Бартошевич
Шекспир расставляет ловушки

28.11.2003, «Родная газета», Инна Вишневская
Александр Калягин: «На тусовки не хожу — спать хочется»

26.11.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
Не пинайте свергнутых царей

19.11.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
Королевский пиар

3.11.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
Чтобы помнили

31.10.2003, «Известия», Анна Ковалева
Девичьи слезы и семь миллионов долларов

17.10.2003, «Новые Известия», Полина Богданова
Александр Калягин: «Я боюсь останавливаться»

15.10.2003, «Новые Известия», Александр Калягин
С Новым годом, артист

1.09.2003, «Караван историй», Татьяна Петрова
Александр Калягин: ОДИНОЧЕСТВО СДЕЛАЛО МЕНЯ СИЛЬНЫМ

12.08.2003, «www.gzt.ru», Антон Долин
Роман не может быть бульварным

17.05.2003, «Зеркало недели (Киев)», Дмитрий Чепурных
Провокации et cetera

3.05.2003, «Эхо Москвы», Ксения Ларина
Александр Калягин в прямом эфире «Эха Москвы»

15.04.2003, ««Итоги»», Алексей Погребенков
Больше «мыла»!

20.03.2003, «Вечерняя Москва», Ольга Фукс
Александр Калягин: Вся прелесть в том, что мы не вечны

11.03.2003, «Дуэль», Владимир Абросимов
За кулисами

3.03.2003, «Театральное дело Григория Заславского (http://www.zaslavsky.ru)», Григорий Заславский
Книга как спектакль

28.01.2003, «Первое сентября, № 4», Ольга Егошина
Оглянуться — и не узнать себя

5.12.2002, «Правда.ру», Елена Киселева
Александр Калягин: «Знак безрассудности»

21.11.2002, «Новые известия», Елена Ямпольская
Гроссмейстер

21.11.2002, «Вечерний клуб», Мария Львова
Метафизическая свалка

Другие страницы:
<< | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | >>
Книга как спектакль
Александру Калягину к юбилею подарили альбом, равного которому нет еще ни у одного актера

Вот говорят: книга — лучший подарок. Близкие друзья Калягина и первый среди них — Давид Смелянский, продюсер всех последних спектаклей театра “Et Cetera”, то есть его театральных побед, решил, что книга может стать таковым и к юбилею Калягина выпустили альбом.

«Такого ни у кого нет», — говорит теперь Александр Александрович, беря в руки большеформатный синий том. И он прав: не было и нет. И - что всего вероятнее — ни у кого больше не будет, поскольку такая книга могла появиться только у него, умеющего превращать в театр все, что попадается под руку, в котором искренность, трогающая до слез, и театральность, волнующая до глубины души, так сплелись, так сплелись, что всякому слову в его исполнении веришь беспрекословно. Хотя ясно: не может человек его положения и опыта быть искренним во всем и во всякую минуту.

«Это не женщина, это — баллада ля-бемоль мажор», — вертелось в голове, когда, следуя за фантазией художника, за первой обложкой приходилось распахивать другую. За ней, в небольшом «окошечке», — портрет героя, с которым тут же приходится распроститься, поскольку дальше — Шагал, а еще дальше — очередная «книжка-раскладка», и там — большая русская равнина и неровная русская дорога и надо еще поискать, чтобы на таком широком просторе отыскать большого русского актера.

Вот же он! «Неоконченная пьеса для механического пианино», быть может, лучший фильм Никиты Михалкова и одна из лучших ролей Калягина… Чтобы много-много лет и страниц спустя наткнуться на слова Калягина — между прочим, как будто и впрямь невзначай: что, мол, встречаемся сегодня с Никитой на официальных мероприятиях, что-то такое общепринятое друг другу говорим… Как странно все проходит! И какая зависимая у актера жизнь, — зависимая от любви режиссера, от случайного стечения обстоятельств в его, режиссерской, жизни, от настроения в конце концов. Но это все потом, — как сказано в одном стихотворении Давида Самойлова, которое продолжается вопросом: «А что было вначале? Какие-то печали, вошедшие в мой дом… Нет, это все потом».

Печали и радости, какие-то очень серьезные бумажки, сохранившиеся в домашнем архиве, какие-то глупости и дурацкие воспоминаний, — весь этот хлам, высокопарно именуемый жизнью… Все в этой книге.

Не мемуары, не распорядок дней, хотя встречаются и конкретные даты, когда обстоятельства места и образа действия даны с документальной точностью.

Нет обязательного в книжке воспоминаний раздела «Я и …», хотя фотографии с «ними», с другими, конечно, есть, поскольку в книге вообще очень много разных фотографий и живописных свидетельств не зря и не в один присест прожитых 60-ти лет.

Эту книгу, наверное, вернее всего сравнить со спектаклем (недаром же Давид Смелянский в «выходных данных» заявлен продюсером издания). Важное дополнение: с хорошим спектаклем. Калягину есть с кем сравнивать своих нынешних режиссеров, — ему повезло, посчастливилось работать с Эфросом, Ефремовым, в кино — с уже упомянутым Михалковым… Хотя это счастье так близко сходилось с несчастьем.

Потому и речь — о хорошем спектакле, что нет в нем одноплановости и действие разворачивается одновременно на авансцене и в самой ее глубине. Фотографические «раскладки» позволяют войти «внутрь» снаружи обозначенного жизненного сюжета, чтобы потом разрозненные сюжеты сложились в объем по длине, ширине и высоте жизни и судьбы.

Художник книги выступает в данном случае как психоаналитик (или, если угодно, парапсихолог), который по принесенным фотографиям, случайным ассоциациям, обрывкам писем и снов должен сложить более или менее правдивый портрет. Вот он и фантазирует с Шагалом, с какими-то орнаментами, с эпохой. Рядом с фотографией мальчика в детском стульчике (неужели и он, как один из его персонажей, «тоже бегал в валенках по горке ледяной»?!) — жизнеутверждающая открытка: «Счастливые родятся под советской звездой!».

Боязнь подведения итогов и каких-то заключительных слов превращает книгу Калягина в подобие дома, растрепанного в пору дальних сборов (впрочем, мемуарные книги в определенном смысле пишутся тоже в состоянии ожидания — перед тем, как отправиться в дальний путь): какие-то вещи уже уложены в аккуратную стопку, а рядом — посуда, не убранная со стола, и в беспорядке бумаги… Все — приношения «божку воспоминаний» («Как жаль, что нету в христианстве бога, пускай божка воспоминаний, идолища с ликом старьевщика…»).

Не было времени подвести итоги, — значит, нет еще и повода «подбивать бабки», сводить концы с концами…

Время есть, и можно вспомнить и воспроизвести для потомков переписку с Ефремовым, — письма, написанные в свердловской гостинице летом 78-го года. Калягин собирается на съемки фильма Андрея Смирнова, Олег Николаевич его не отпускает, взывает к пониманию и говорит про общее дело. Калягин тоже надеется на понимание и говорит о своей судьбе. У обоих болит. Слышна боль обоих и обе правды понятны.

И еще понятно, что сегодня не с кем и не о чем вести такой диалог…

Механика роли, дневник роли. Роли Ленина, которого актер пытается выследить и высмотреть в себе, глядя в зеркало по утрам. И - не находит. ..

Текст, не написанный, а наговоренный, здесь не гримируется под письменную речь, так и оставленный устной, заметками, фрагментами из интервью (удачно записанными и перенесенными на бумагу); без заметной редактуры, — с повторами, синкопирующими прыжками во времени.

Мемуары пишутся, когда автор ощущает в себе способность взглянуть на прошедшее «снаружи». А здесь автор еще не разошелся с героем книги и потому они «оба» — внутри и нам, одновременно читателям и зрителям, доставляет удовольствие наблюдать за ними в их принципиальной «незапечатленности», в их подвижности и неуловимости.

Такой живой, он, кажется, только что спорхнул с этих самых страниц, выскочил, спрятался за очередной страницей, как за ширмой. Пытаешься догнать, резко переворачиваешь страницу: не там ли он, за поворотом? Но и там его уже нет. Осталась горка фотографий, несколько слов, которые, как тот самый рожок Мюнхгаузена, продолжает трубить и говорить голосом Калягина. Убеждая в том, что он сам, собственной своей персоной, был здесь, на каждой странице.

Григорий Заславский

Театральное дело Григория Заславского (http://www.zaslavsky.ru), 3.03.2003


     

Copyright © 2002 Александр Калягин
kalyagin@theatre.ru