Другие страницы:
<< | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | >>

21.11.2002, «Алфавит», Глеб Ситковский
Пропала жизнь

15.11.2002, «Консерватор», Марина Давыдова
Парадокс об актере

14.11.2002, «Вечерняя Москва», Ольга Фукс
Я мог быть счастлив!

14.11.2002, «Независимая газета», Александр Строганов
«Ночь уже близка…»

14.11.2002, «Культура», Наталия Каминская
Магнитофон и песня без слов

14.11.2002, «Еженедельный журнал», Майа Одина
Одинокий голос человека

12.11.2002, «Российская газета», Алена Карась
Метаморфозы «вкрадчивого»

11.11.2002, «Коммерсант», Роман Должанский
Юбилейный абсурд

5.11.2002, «Известия», Елена Губайдуллина
Десять лет с Калягиным, и так далее

25.05.2002, «Труд», Любовь Лебедина
Секрет молодости Калягина

25.05.2002, «Время МН»
Актер, которого любят

25.05.2002, «Время МН»
Неоконченная пьеса для Александра Калягина

25.05.2002, «Московские новости», Анатолий Смелянский
Пятьдесят, шестьдесят etc.

24.05.2002, «Независимая газета»
БЛАГОПОЛУЧНЫЙ ХУЛИГАН

24.05.2002, «ВЕК»
Et cetera!..

23.05.2002, «Культура», Наталия Каминская
Здравствуйте, я ваш… Et cetera

24.04.2002, «Общая газета»
Россия в ремейке, или Театр прохиндеев

17.04.2002, «ТРУД», Наталья Старосельская
Меня выручает самоирония

16.04.2002, «Русский журнал», Роман Ганжа
Круг чтения

23.02.2002, «Версты», Ольга Егошина
Не форсируйте фарс!

Другие страницы:
<< | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | >>
Пропала жизнь

Шекспир называл их «кратким обзором нашего времени». Гордон Крэг видел в них «сверхмарионеток». Классик драмы абсурда Сэмюэль Беккет в ремарках к одной из своих одноактовок назвал актеров «жертвами, на которых нацелен свет».

Старик Крэпп, сыгранный Александром Калягиным в спектакле Роберта Стуруа, явно устал быть на этом слепящем свету. Выйдя из черноты кулис, он чуть сожмурится и обведет осовевшим взглядом пространство, в котором, став частью интерьера, торчит уже множество лет. Затем осторожно обойдет владения, попавшие в круг уличного фонаря. Обветшалые вещи и враждебны, и привычны одновременно. До того привычны, что при составлении программки режиссер мог бы внести в перечень действующих лиц предметы, ставшие равноправными партнерами Калягина.

Крэпп вступает в долгий молчаливый спор с собственным транзистором. Оттуда несутся издевательски подпрыгивающие аккорды Гии Канчели. Крэпп глушит эти звуки своим котелком (он подозрительно смахивает на тот, в котором Калягин щеголял в фильме «Здравствуйте, я ваша тетя!»): набросишь шляпу на антенну, — музыка смолкает, снимешь — и она снова начнет глумиться над стариком. Непокорные черные зонты слетают с вышины. В сражении человека с зонтом пока что побеждает первый, но ясно, что это ненадолго.

Спектакль короток — чуть дольше часа, хотя Стуруа и пополнил пьесу фрагментами из беккетовского романа «Моллой». В «Последней ленте Крэппа» (всего 20 компьютерных страничек, не больше) Беккет спрессовал человеческую жизнь с помощью нехитрого приема: посадил никчемного полумертвого старика за стол и заставил его прослушивать старые магнитофонные ленты — своеобразный аудиодневник, который Крэпп вел в течение многих лет.

69-летний старик спорит с 39-летним Крэппом, самодовольным хозяином жизни. Суфлирует ему, заканчивает за него фразы. Иногда проклинает своего аудиодвойника или вдруг с ним за компанию издевательски хохочет над Крэппом сопливо-двадцатилетним.

В этом моноспектакле у Калягина нет почти ни одного монолога. Он вступает в диалог то с магнитофоном, то с подпрыгивающим мячиком, нежданно вернувшимся из вчерашней молодости, то с черепашкой… С Богом он беседует точно в таком же тоне, как и со своим домашним хламом: вежливо осведомляется у Него, чем занимался Господь до сотворения мира и наивно спрашивает, не стоит ли отслужить заупокойную мессу по живым.

Крэпп жадно жрет бананы и трясет карманные часы. Но зря трясет, время не движется. Где-то за сценой с инфернальным грохотом несутся на огромной скорости поезда, а Крэпп внимательно рассматривает живую черепаху, которую никогда не догнать ни Ахилессу, ни самому скорому экспрессу.

Калягин говорит мало. Молчит и слушает. Молчит и рассматривает одушевленные предметы, обступившие Крэппа в его лачуге. Молчит на грани гениальности. Кто-то из критиков написал, что актер Калягин слишком жизнелюбив и успешен, чтобы сыграть пустое ничтожество, брошенное всеми на старости лет. Если бы Калягин исполнил роль Крэппа, выжимая из зрителя слезы сострадания по отношению к бедным бесприютным бомжам, так бы оно и было. Но Калягин, добившийся к своим 60-ти и достатка, и чинов, и всенародной славы, играет самого себя. Свою собственную погубленную жизнь. Доказывает как дважды два, что всякая человеческая жизнь есть жизнь загубленная. Вместо того, чтоб слушать 39-летнего Крэппа, он мог бы с таким же успехом врубить фонограмму 35-летнего Калягина — Платонова из «Неоконченной пьесы для механического пианино»: «Пропала жизнь! Я талантлив, умен, смел. Из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский…».

Крэпп в исполнении Александра Калягина — это постаревшие Платонов и дядя Ваня, вместе взятые. Крэпп уже давно не бьется в истерике и даже не оклеивает ближайшие фонарные столбы объявлениями о пропаже жизни. Он ждет окончания пьесы. Собственно, все, что сделал в литературе XX столетия Беккет, — это всего лишь завершил чеховскую «неоконченную пьесу». Мы не увидим небо в алмазах. Мы не отдохнем, мы не отдохнем.

Глеб Ситковский

Алфавит, 21.11.2002


     

Copyright © 2002 Александр Калягин
kalyagin@theatre.ru