Другие страницы:
<< | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | >>

21.11.2002, «Алфавит», Глеб Ситковский
Пропала жизнь

15.11.2002, «Консерватор», Марина Давыдова
Парадокс об актере

14.11.2002, «Вечерняя Москва», Ольга Фукс
Я мог быть счастлив!

14.11.2002, «Независимая газета», Александр Строганов
«Ночь уже близка…»

14.11.2002, «Культура», Наталия Каминская
Магнитофон и песня без слов

14.11.2002, «Еженедельный журнал», Майа Одина
Одинокий голос человека

12.11.2002, «Российская газета», Алена Карась
Метаморфозы «вкрадчивого»

11.11.2002, «Коммерсант», Роман Должанский
Юбилейный абсурд

5.11.2002, «Известия», Елена Губайдуллина
Десять лет с Калягиным, и так далее

25.05.2002, «Труд», Любовь Лебедина
Секрет молодости Калягина

25.05.2002, «Время МН»
Актер, которого любят

25.05.2002, «Время МН»
Неоконченная пьеса для Александра Калягина

25.05.2002, «Московские новости», Анатолий Смелянский
Пятьдесят, шестьдесят etc.

24.05.2002, «Независимая газета»
БЛАГОПОЛУЧНЫЙ ХУЛИГАН

24.05.2002, «ВЕК»
Et cetera!..

23.05.2002, «Культура», Наталия Каминская
Здравствуйте, я ваш… Et cetera

24.04.2002, «Общая газета»
Россия в ремейке, или Театр прохиндеев

17.04.2002, «ТРУД», Наталья Старосельская
Меня выручает самоирония

16.04.2002, «Русский журнал», Роман Ганжа
Круг чтения

23.02.2002, «Версты», Ольга Егошина
Не форсируйте фарс!

Другие страницы:
<< | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | >>
Метаморфозы «вкрадчивого»

НЕСКОЛЬКО лет назад его полюбил болгарский режиссер Александр Морфов. Он придумал для Калягина роль Кихота. Того самого Кихота, который в воображении миллионов землян предстает исключительно длинным и тощим. 

И он в конце концов осуществил свою идею, превратив Калягина, заведомо годящегося для Санчо Пансо, в нежного и хрупкого Рыцаря печального образа. Но разве мы сами не находили в актере этих странных метаморфоз, этого волнующего присутствия Другого, которое составляет саму суть калягинской игры? Его тело, объект всевозможных манипуляций с его стороны, само в себе таит метаморфозу. Когда Калягин худел для фильма Михалкова «Неоконченная пьеса…», за его фигурой следила вся страна. Нежный, прозрачный рисунок, проступавший в таком сочном, «комедийно-бытовом» теле Калягина, казался чудом. Легкость его актерской «походки» иногда совершала в воображении зрителя чудеса — казалось, он может танцевать подобно балерине. «Вкрадчивость» — называл этот калягинский танец Анатолий Эфрос.

Гений актера — в парадоксальности. Парадокс Калягина и есть его «вкрадчивость», присутствие в его большом теле другого — мягкого, полного сомнений, если хотите — женского существа. Влюбленный с детства в Чаплина и Райкина, он с удивлением открывал в себе залежи того комизма, который позволяет настоящему клоуну вызывать слезы и сострадание. И тем не менее клоуном он не стал. Акварельная, полная нежных нюансов природа его темперамента навсегда соединила Калягина с драмой: с его именем связана вершина психологического реализма 70 — 80-х годов, до которой русский" театр уже не поднимался. Платонов в фильме Михалкова, Тригорин в ефремовской «Чайке», Федя Протасов и Оргон во мхатовских спектаклях Эфроса — комическое проступало парадоксально и ненавязчиво, как нелепость или неуверенность, как излишний фанатизм или страстность, но никогда как главная краска.

Театр Et cetera, его дорогая игрушка, созданная десять лет назад и производившая поначалу впечатление довольно странное, становится все осмысленнее. В нем работают темпераментный и изобретательный Александр Морфов, интеллектуальный Михаил Мокеев, праздничный и философичный Стуруа, мягкий и традиционалистский Дитятковский. При всем разнообразии имен все они выбраны Калягиным по одному признаку: они любят театр как место волшебства, веселых и грустных метаморфоз, превращений. 

«Последняя запись Крепла», поставленная Робертом Стуруа для юбилея актера и его театра, оказалась той пьесой, в которой Калягин пытается обрести Другого самым наглядным образом. По условиям беккетовского текста он существует в двух ипостасях — молодым голосом на магнитной пленке и живой плотью дряхлого бомжа на сцене. И это слушание, переживание дистанции между «тогда» и «сейчас» составляет главное содержание роли.

Его голос опускается в мягкий, клокочущий вулканий зев, и оттуда извлекается шепот, чарующий и чреватый опасностью. Стуруа знает силу одинокого человеческого голоса, калягинского голоса. Со всей решимостью искушенного театрального мага он оставляет публику один на один с магнитофонной записью. Там, на старой пленке, голос сорокалетнего человека повествует о своей любви. В этом голосе — сила, отвага и гордыня, шарм мужской зрелости и смятение влюбленного, горечь утраты и надежда на новую встречу. И фантастический покой… Такой покой, который еще может взорваться невиданным фейерверком страсти. Этот голос не имеет ничего общего с седовласым и всклокоченным бомжом, который шаркает по сцене. Спустя 30 лет герой Калягина слушает самого себя, исполненный одной мысли: о невосполнимости утраты, о непоправимости ошибки, о потере, возможно, единственной любви. Стуруа вместе со своими постоянными соавторами — композитором Гией Канчели и художником Алекси-Месхишвили — нарушает все законы предельного беккетовского театра и не боится быть сентиментальным. Старец Калягин, вспоминая о своей любви, видит внутренним взором прелестную молодую женщину. Она все время рядом как мучительно-сладкое напоминание о невозможности возвращения. 

Голос Калягина на пленке и его другой, высокий и дрожащий старческий голос на сцене соединяются с музыкой Канчели, источником которой является та самая высокая тоска, из которой Беккет произвел свой уникальный театр. Так они и движутся — сентиментально и очень по-русски — музыка и голос, Канчели и Калягин — в ощущении этой последней тоски, этого смиренного чувства невозвратимой любви, неисправимых ошибок, угасания, близкой смерти. Мы могли бы встретиться с Калягиным, которого он сам еще не знал в себе, с его новым Другим, исполненным смиренного аскетизма и терпкого привкуса последнего отчаяния. 

Но, точно испугавшись самого себя и этой одинокой сцены, Калягин спрятался за щекочущую нервы и вызывающую слезы историю одинокого бомжа. Какое это имеет отношение к Беккету с его стоицизмом и глубоко несентиментальным отношением к человеку — сказать трудно.

И все же игривый и радостный ребенок, подчиняющийся страстям, Калягин по-прежнему ощущает в себе Другого, который клокочет в нем, превращая простодушного комика в женственного, капризного, изнеженного, предательского, хитрого, мучимого одиночеством, любящего, страдающего, тираничного, «вкрадчивого» — в того, кого нельзя угадать с первого взгляда. Калягин играет Креппа, как до этого сыграл папашу Убю — самозабвенно, наивно и трогательно, как требует того его актерская природа. А про Беккета просто забудьте.

Алена Карась

Российская газета, 12.11.2002


     

Copyright © 2002 Александр Калягин
kalyagin@theatre.ru